Иосиф Бродский о времени и памяти

Литература — не учебник, а произведение воображения. Она интересна не тем, что она правдива, а тем, что прибавление вымысла к данному количеству правды делает эту правду ярче. Воображение есть форма памяти. Читатель должен замечать и лелеять подробности — лунный свет обобщений хорош лишь после солнечного дня кропотливого внимания к деталям.

Человек — это звучит гордо! Не жалеть надо человека, не унижать его жалостью, а уважать. Всё — в человеке, всё — для человека. Существует только человек, всё же остальное — дело его рук и его мозга. Когда труд — удовольствие, жизнь — хороша. Когда труд — обязанность, жизнь — рабство.

Свободные установления тогда хороши, когда они у людей, которые себя уважают, то есть которые уважают свободу — и свою, и чужую. Без этого они — декорация, и притом весьма непрочная. Свобода лица — величайшее дело; на ней и только на ней может вырасти свобода народа.

Хулио Кортасар скончался 12 февраля 1984 года в Париже. Ему было 69 лет, у него был лейкоз, а в кармане — аргентинский паспорт, которым он уже давно не пользовался. Казалось бы, история закончена. Но спустя 42 года этот человек продолжает взрывать мозг читателям так, будто его романы написаны вчера. Как аргентинец, живший в Париже, умудрился стать вечным?

Дайте герою убедительную, но неправильную интерпретацию происходящего. Он не лжёт — он искренне ошибается, причём ошибается красиво: с аргументами, деталями, внутренней логикой. Читатель принимает его версию, потому что она звучит экспертно. А потом реальность мягко разворачивает картину — и читатель обнаруживает, что обманулся вместе с героем. Этот приём работает, потому что мы привыкли доверять уверенным людям. Если персонаж говорит с авторитетом, мы не проверяем его слова. Когда обман вскрывается, читатель чувствует не раздражение, а узнавание — он сам так попадался в жизни. Это создаёт эмоциональное соучастие, а не дистанцию.

Поместите героя физически в одну сцену, но ментально — в другую. Он сидит на важном совещании, но его внимание цепляется за трещину в стене, потому что точно такая была в больничной палате, где умирал отец. Он разговаривает с женой за ужином, но его пальцы бессознательно повторяют жест, которому научила другая женщина. Этот приём создаёт двойное повествование без единого флэшбека. Читатель видит настоящее, но чувствует прошлое — через странные паузы, нелогичные реакции, внезапную фиксацию на деталях. Герой «ворует» время у текущего момента, отдавая его воспоминанию. Окружающие замечают его рассеянность, но не понимают причину — и это рождает конфликт.