Голос из радионяни

Когда мы купили дом за городом, радионяня шла в комплекте — забытая прежними хозяевами в детской. Белая, пластиковая, модель из начала двухтысячных. На обратной стороне — наклейка с медвежонком, наполовину отклеившаяся.

Марина поставила её на зарядку просто так, по привычке не выбрасывать чужие вещи. Наш сын Лёша — ему двенадцать, какая радионяня. Но Марина сказала: «Пусть стоит, может пригодится, когда внуки будут». Я рассмеялся. Она поставила передатчик в бывшей детской на втором этаже, приёмник — у нас в спальне на первом.

В первую ночь в новом доме я проснулся от белого шума. Радионяня включилась сама. Тихое шипение, потрескивание — помехи на пустой частоте. Я потянулся выключить.

И тогда я услышал.

Шёпот. Едва различимый, на грани слышимости. Женский голос, мягкий, певучий. Колыбельная. Я разобрал обрывок: «…баю-баюшки-баю, не ложися на краю…»

Меня прошиб холодный пот. Не потому что голос. А потому что я узнал его. Это был голос моей матери. Моей мамы, которая умерла, когда мне было четыре. Я помнил эту интонацию — глубинной, телесной памятью, какой ребёнок помнит тепло рук и запах молока. Двадцать восемь лет назад она пела мне именно так.

Я растолкал Марину. Она послушала. Тишина. Помехи. Ничего.

— Тебе приснилось, — сказала она. — Новый дом, нервы.

Я кивнул. Выключил радионяню. Лёг.

На вторую ночь я не стал её включать. Но в 2:40 приёмник ожил сам. Зелёный индикатор засветился в темноте. И снова — шёпот.

На этот раз голос был отчётливее. Колыбельная закончилась, и мамин голос сказал:

— Серёженька. Ты так вырос.

Меня зовут Сергей.

Я сел в кровати. Руки онемели. Я слушал.

— Мне так холодно здесь, Серёженька. Так темно. Я жду тебя. Поднимись наверх. Поднимись ко мне.

Голос был ласковым. Тёплым. Точно таким, каким мама будила меня по утрам — я вспомнил это, и глаза обожгло слезами. Двадцать восемь лет. Я забыл, как она выглядит. Но голос — голос я узнал бы из тысячи.

Я встал. Я почти вышел из спальни. Коридор, лестница наверх, детская. Ноги несли сами.

На третьей ступеньке я остановился.

Потому что услышал второй голос. Тоже из радионяни. Другой — хриплый, задыхающийся, панический. Мужской.

— Не ходи. Не ходи наверх. Пожалуйста. Она — не твоя мать.

Щелчок. Радионяня замолчала. Индикатор погас.

Я стоял на лестнице в темноте и не мог пошевелиться. Наверху, за закрытой дверью детской, было тихо. Но я чувствовал: там кто-то есть. Кто-то стоит по ту сторону двери и слушает, как я дышу.

Утром я нашёл в интернете историю этого дома. Построен в 1998 году. Первые хозяева — семья Карповых. В 2003 году их трёхлетняя дочь умерла. Синдром внезапной детской смерти. В детской. Радионяня была включена всю ночь, но родители спали.

Отец семьи — Андрей Карпов — повесился в том же доме год спустя. В детской. Предсмертная записка: «Она приходит по ночам через радионяню. Говорит голосом Маши. Зовёт. Я не могу больше не идти».

Маша — так звали его жену. Живую жену, которая к тому моменту уже ушла от него.

Он пошёл на голос, который звал его именем самого дорогого человека. И нашёл наверху то, что его ждало.

А второй голос? Я нашёл запись допроса соседей. Один из них рассказывал, что в ночь перед смертью Карпов стучал к нему в дверь. Трясущийся, белый. Говорил: «Оно копирует голоса. Оно узнаёт, кого ты любил, и говорит их голосом. Не слушай. Если услышишь — не ходи наверх».

Сегодня третья ночь. Я убрал радионяню в гараж. Закрыл в коробку. Запер гараж.

Но пять минут назад, в 2:37, откуда-то — из стен, из потолка, из самого дома — я услышал голос.

Мамин голос.

— Серёженька. Я уже внизу. Я иду к тебе.

И по лестнице — медленно, ступенька за ступенькой — спускаются шаги.

Лёгкие. Как детские.

Марина спит. Лёша спит. Я сижу в кровати и слушаю, как шаги доходят до нашей двери.

Останавливаются.

Тишина.

А потом дверная ручка начинает медленно поворачиваться.

И из-за двери доносится шёпот:

— Открой, сынок. Мама пришла.