Эмили Дикинсон писала одной манерой, но архив открыл другую — две разные тетради, два разных я

Когда я первой смотрели рукописи Эмили Дикинсон, казалось: все ясно. Стихи. Ее почерк. Точка.

Но потом нашли вторую тетрадь.

И оказалось — это совсем не то же самое "я", которое писало в первой. Буквально все другое. Наклон букв, расстояние между словами, даже давление ручки на бумагу — иное. Словно разные люди жили в одной комнате на втором этаже в Амхерсте и делили ее письменный стол.

Первая тетрадь — та, что ее издавали раньше. Она красивая. Каллиграфическая, чуть ли не издательская. Буквы как по линейке. Стихи читаются легко. Они... литературные. Настоящие стихи, понимаете? Про смерть, про душу, про невидимые миры.

Вторая тетрадь — это не поэзия. Это дневник. Интимный, сырой, написанный в спешке. "I cannot wait — the thoughts come too fast". Она пишет прямо, без редактирования, как давит мысль на руку, так и выходит на бумагу. Тут нет красивых метафор. Тут есть боль. Ясная, даже жестокая боль. И гнев. Его не было в первой тетради.

Криптография почерка. Вот как назвали это исследователи.

Вывод: Дикинсон редактировала себя в первой тетради. Она превращала чувства в поэзию. А во второй — просто была. Без цензуры, без редактуры, без попыток быть хорошей поэтессой. Она была просто женщиной, которая не может дышать в Массачусетсе конца 19 века. Которая пишет в спешке, потому что нечего ждать — смерть придет, и время кончится.

Именно поэтому вторую тетрадь долго не публиковали. Дикинсон в ней слишком живая. Слишком черная. Слишком правдивая.