Дело о жёлтом конверте: утраченная запись доктора Ватсона

Я долго колебался, стоит ли вносить эту историю в мои записки. Холмс, без сомнения, был бы против — не из скромности, а из какого-то странного, чисто кошачьего чувства собственности: он предпочитал хранить свои ранние дела как скупец хранит монеты — в темноте и тишине, подальше от чужих глаз. Но Холмс не перечитает. Не в этот раз.

Март 1882 года выдался паршивым. Рана в плече, привезённая из Афганистана, ныла к перемене погоды, а погода в том марте менялась так часто, будто сам Господь Бог не мог определиться с сезоном. Я коротал дни за газетами. Холмс — за опытами. Мы существовали в тихом параллельном соседстве, и я уже начал думать, что после истории с Джефферсоном Хоупом он потерял интерес к сыскному делу.

Ничего подобного.

В четверг — числа я не помню, записная книжка тех лет давно утрачена — в нашу гостиную на Бейкер-стрит поднялась женщина лет тридцати пяти, в тёмном платье с высоким воротником и в перчатках, которые она не сняла за всё время визита. Это я запомнил отчётливо; перчатки. Коричневые, лайковые, слишком хорошие для её платья.

— Миссис Ирвин, — представилась она, и голос у неё был ровный, без дрожи, как у человека, который уже перешагнул через свой страх и теперь просто делает то, что должен. — Я служу гувернанткой в доме мистера Эдварда Пратта, торговца шёлком. Арлингтон-роуд, Кэмден.

Холмс не шевельнулся в кресле. Даже не открыл глаз. Я уже хотел было извиниться за его манеры, но он заговорил:

— Вы левша, миссис Ирвин. Вдова. Прежде жили значительно лучше. В дом мистера Пратта поступили не более четырёх месяцев назад и уже подумываете уйти — но не уходите. Почему?

Она побледнела.

— Потому что мне некуда, — сказала она просто.

— Разумеется. Продолжайте.

История, которую она рассказала, была — как бы это выразить — негромкой. Не было в ней ни крови, ни выстрелов, ни гончих на болотах. Мистер Пратт, вдовец пятидесяти двух лет, отец двух дочерей, последние шесть недель получал жёлтые конверты. Конверты без обратного адреса, без марки — кто-то просовывал их под дверь рано утром, до прихода прислуги. Внутри — чистая бумага. Ни слова. Ни знака.

— Пустая бумага? — переспросил я.

— Совершенно пустая, доктор Ватсон. Я сама держала её на свет — ничего.

Холмс наконец открыл глаза.

— Сколько конвертов?

— Семь. Каждый понедельник.

— И что пропадает после каждого?

Миссис Ирвин вздрогнула. Заметно — всем телом, от плеч до кончиков тех самых лайковых перчаток.

— Откуда вы...

— У вас на среднем пальце правой руки — вы левша, стало быть, на рабочей руке — свежая мозоль от ключа. Большого ключа. Вы стали запирать что-то, чего раньше не запирали. Значит, из дома пропадают вещи, и вы, как ответственное лицо, пытаетесь это предотвратить. Что именно?

— Серебро, — сказала она. — Столовое серебро. После каждого конверта — ровно один предмет. Ложка, вилка, нож, солонка... Полиция считает, что это кухарка.

— Полиция, — Холмс произнёс это слово так, словно выплёвывал виноградную косточку. — Естественно. А кухарка?

— Клянётся, что не брала. Я ей верю.

— Почему?

— Потому что пропажи начались с конвертами. Не раньше. Кухарка служит в доме девять лет.

Что-то дёрнулось в лице Холмса — не улыбка, нет; скорее то выражение, которое появляется у охотничьей собаки, когда она берёт след. Он встал, подошёл к окну, постоял спиной к нам секунд двадцать. Или тридцать. Кто считал.

— Конверты вы принесли?

— Один. Последний.

Она достала из ридикюля конверт — действительно жёлтый, дешёвой бумаги, без надписей. Холмс взял его, поднёс к носу, понюхал. Вытащил лист — обычную писчую бумагу, чистую с обеих сторон.

— Ватсон, будьте добры, зажгите спиртовку.

Я повиновался. Холмс поднёс лист к огню — не вплотную, на расстоянии трёх-четырёх дюймов — и медленно повёл им над пламенем. Секунд через тридцать на бумаге начали проступать буквы. Коричневатые, неровные, написанные чем-то вроде лукового сока или разбавленного молока.

«ВО ВТОРНИК. БУФЕТ В СТОЛОВОЙ. ТРЕТИЙ ЯЩИК СПРАВА.»

Миссис Ирвин прижала руку ко рту.

— Инструкция, — сказал Холмс с холодным удовлетворением. — Кто-то даёт указания вашему вору. Вопрос — кому и, главное, зачем так сложно. Серебро? Ерунда. Столовое серебро мистера Пратта не стоит и пятой части подобных усилий. Нет, миссис Ирвин. Тут не серебро. Тут что-то другое.

Он повернулся ко мне.

— Ватсон, отложите газету. Мы едем в Кэмден.

Дом на Арлингтон-роуд оказался основательным, но мрачноватым — из тех кирпичных лондонских домов, которые выглядят так, будто построены не для жизни, а для хранения чего-то. Дождь начался, пока мы шли от кэба к двери. Мелкий, злой, мартовский — из тех, которые не столько мочат, сколько оскорбляют.

Мистер Пратт принял нас в кабинете. Грузный человек с рыхлым лицом и бакенбардами, которые, по моему впечатлению, должны были компенсировать отсутствие подбородка. Он был раздражён.

— Я не звал никакого детектива, — заявил он сразу. — Это всё Ирвин. Женская нервозность. Кухарка ворует ложки — обычная история.

Холмс не стал спорить. Он вообще не стал с ним разговаривать — что, признаться, показалось мне тогда верхом невежливости. Вместо этого он попросил осмотреть дом.

Мы прошли комнаты одну за другой. Холмс трогал стены. Простукивал панели. Опустился на четвереньки в коридоре второго этажа и принялся разглядывать плинтус через увеличительное стекло. Я стоял рядом и чувствовал себя идиотом — ощущение, к которому впоследствии привык, но тогда ещё нет.

— Здесь, — сказал он вдруг.

Он ткнул пальцем в стену. Точнее — в узкую щель между двумя панелями обшивки.

— Видите? Свежие царапины. Кто-то регулярно сдвигает эту панель. За ней — полость. Старые дома полны таких пустот; строители прошлого века были практичными людьми.

Он надавил — панель подалась. За ней обнаружилось пространство шириной в полтора фута и высотой в рост человека; что-то вроде вертикального шкафа между стенами. Внутри — пусто. Только пыль. И следы ног.

— Кто-то входит в дом через эту полость, — сказал Холмс. — Регулярно. По понедельникам просовывает конверт под дверь — это сигнал, что визит состоялся. По вторникам — забирает то, что указано в послании. Но серебро — прикрытие. Его берут понемногу, чтобы создать впечатление обычного воровства. Настоящая цель — бумаги мистера Пратта.

Он помолчал. Потом — негромко, почти себе:

— Мне нужно увидеть, кто придёт во вторник.

Вторник мы провели в том самом коридоре, за портьерой, в полной темноте. Восемь часов. Спина моя до сих пор помнит тот вечер; ноги тоже, и шея, и каждый позвонок, который у меня имеется. Холмс стоял неподвижно — я иногда сомневался, дышит ли он вообще.

В половине третьего ночи панель сдвинулась.

Человек, который вышел из стены, был худ, невысок и двигался с ловкостью, выдававшей долгую практику. Не первый раз. Не десятый. Он прошёл мимо нас — буквально в двух шагах — и направился к кабинету Пратта. Холмс дал ему войти. Подождал ровно минуту. Я считал секунды. Потом он шагнул к двери кабинета и распахнул её.

Человек стоял у секретера, перебирая бумаги. Он обернулся — и я увидел лицо, которое показалось мне странно знакомым. Те же рыхлые черты. Тот же отсутствующий подбородок. Только тоньше, суше, как будто кто-то взял лицо Эдварда Пратта и сжал его в кулаке.

— Боже мой, — сказал я.

— Именно, — подтвердил Холмс. — Ватсон, позвольте представить вам мистера Артура Пратта. Младший брат нашего клиента. Объявленный умершим в Калькутте три года назад.

Артур Пратт — он действительно оказался братом; не двойником, не совпадением — инсценировал свою смерть в Индии, чтобы избежать долговых обязательств. Вернувшись в Лондон под чужим именем, он обнаружил, что старший брат прибрал к рукам не только семейное дело, но и его долю наследства. Бумаги, которые Артур искал, — завещание отца, оригинал — хранились где-то в доме. Серебро он брал из злости. Или из голода. Или и из того, и из другого — мотивы у живых людей редко бывают чистыми, как в романах.

Дело не попало в газеты. Братья договорились между собой — как именно, я не знаю и, откровенно говоря, знать не хочу. Холмс получил гонорар в пять гиней и, кажется, остался доволен — хотя с Холмсом никогда нельзя быть уверенным.

— Забавно, — сказал он в тот вечер, раскуривая трубку. — Жёлтый конверт. Луковый сок вместо настоящего письма. Тайный ход в стене. Звучит как дешёвый роман, а на деле — два брата делят отцовское наследство. Вся мировая криминалистика, Ватсон, сводится к деньгам и обидам. Остальное — декорации.

Я промолчал. Тогда мне показалось, что он неправ. Потом — прошли годы, прошли десятки дел, прошла целая жизнь — и я понял, что он был прав чаще, чем мне хотелось бы признать. Хотя, пожалуй, не всегда. Не всегда.