Чужая колыбельная

Радионяня включилась сама. В три ночи, как обычно. Только вот — Маша и Серёжа продали кроватку полгода назад. Ребёнок вырос, детская стала кабинетом, радионяня лежала в коробке на антресолях. И всё-таки — белый шум, потрескивание, и голос. Тихий. Поющий что-то без слов.

Серёжа проснулся первым. Звук шёл с тумбочки — нет, из тумбочки; нижний ящик, куда Маша складывала «всё ненужное, но жалко выбросить». Он открыл ящик: зарядки от старых телефонов, сломанный фитнес-браслет, инструкция от микроволновки и — родительский блок радионяни. Экранчик светился зелёным.

Он точно помнил: батарейки вытащили. Маша точно помнила: убрала в коробку на антресоли. Оба помнили правильно и оба ошибались — вот он, блок, в ящике, работает.

— Маш.

Она села в кровати. Волосы в лицо, глаза щёлочками.

— Что?

— Слышишь?

Голос из динамика пел. Без слов — мелодия, плавная, простая, как те песни, что мамы поют не из книжек, а из какой-то внутренней памяти, из своего детства, из детства своих матерей. Колыбельная без начала и конца.

— Это... радионяня?

— Угу.

— Она же на антресолях.

— Нет. Вот она.

Маша взяла блок. Тёплый — не от батареек; как будто его держали в руках. Долго.

— Это частота соседей, — сказала она. — Бывает. Помнишь, мы ловили чей-то вайфай?

Да. Логично. Радионяня работает на определённой частоте, кто-то рядом использует такую же, сигнал пересекается. Бывает.

Серёжа выключил блок. Щёлк. Экранчик погас.

Они легли.

В 03:40 блок включился снова.

Тот же голос. Та же мелодия. Но теперь — ближе. Как будто поющий придвинулся к микрофону. И Серёжа услышал дыхание. Между нотами — вдох, длинный, медленный, как будто лёгкие у поющего больше, чем у человека. Одного вдоха хватало на фразу в двадцать секунд.

— Выключи, — сказала Маша.

Он вытащил батарейки. В блоке не было батареек. Пустой отсек — крышка открыта, контакты окислены. Блок работал без батареек.

Маша села.

— Серёж.

— Вижу.

Он выдернул... что выдернуть? Нечего выдёргивать. Нет провода, нет батареек. Блок лежал на ладони, светился зелёным и пел чужую колыбельную.

Серёжа положил его на пол и накрыл подушкой. Звук стал тише, но не исчез. Как из-под воды.

— Где второй блок? — спросила Маша.

Детский блок. Тот, что ставят в кроватку. Передатчик.

Антресоли. Коробка с надписью «детское». Серёжа полез — табуретка, вытянутые руки, пыль. Коробка на месте. Он открыл: пелёнки, погремушка с облезшей краской, соска, которую Мишка грыз до двух лет. Детского блока нет.

— Нету.

— Как — нету? Я клала.

— Нету, Маш.

Они стояли в коридоре и смотрели друг на друга. Из спальни, из-под подушки, тихо сочился голос. Колыбельная. Без слов.

Маша пошла в бывшую детскую — теперь кабинет. Стол, компьютер, книжная полка. Ничего детского. Она включила свет.

Детский блок стоял на подоконнике.

Она его туда не ставила. Серёжа — тем более; он в кабинете бывал раз в неделю, забрать наушники. Блок стоял экраном к окну, как будто пел — наружу. В темноту. В мартовскую ночь, в двор, в пустые качели и заснеженную горку.

Маша подошла. Блок был включён. Зелёный огонёк. Микрофон активен — значит, передаёт.

Она наклонилась к нему.

Тишина.

А потом — из родительского блока в спальне, из-под подушки — раздался её собственный вдох. Усиленный, искажённый, но её. И следом — голос. Тот самый. Колыбельная. Только теперь она поняла: голос пел не из блока.

Он пел в комнате.

Рядом.

Маша обернулась. Кабинет пуст. Стол, стул, полка. Занавеска чуть шевелится — окно закрыто, но шевелится. И в углу, в том углу, где раньше стояла кроватка Мишки, — тень. Не предмет, не человек. Тень без источника. Она лежала на полу, на стене, в углу — как будто кто-то невидимый сидел там, и тело его отбрасывало тень, но самого тела не было.

Тень качалась.

Вперёд-назад. Как кресло-качалка. Как мать, укачивающая ребёнка.

Маша закричала.

Серёжа прибежал; включил верхний свет, потом настольную лампу, потом фонарик телефона — все источники, какие нашёл. Угол был пуст. Тень исчезла. Блок замолчал. Оба блока — мертвы, экраны погасли, как будто и не работали.

Они не спали до утра. Сидели на кухне, пили чай, не разговаривали. Мишка спал в своей комнате (большой уже, восемь лет, отдельная комната) — Серёжа проверял каждые полчаса. Спит. Нормально.

Утром Маша выбросила оба блока. В мусоропровод. Услышала, как они ударились о стенки шахты, загрохотали вниз.

Вечером Мишка спросил:

— Мам, а кто ночью пел?

— Никто, зай. Приснилось.

— Не-а. Я не спал. Красивая песенка. Тётя пела.

— Какая тётя?

— Которая в углу сидит. Она всегда там сидит. С тех пор как я маленький был. Она хорошая, мам. Только холодная.

Маша присела перед ним. Колени дрожали, но голос она удержала ровным — материнский навык, самый важный.

— В каком углу, Мишенька?

— В моём. Где раньше кроватка была. Она всегда там сидит. С тех пор как я маленький был. Она хорошая, мам. Только холодная.

Маша посмотрела на Серёжу. Серёжа посмотрел на Машу.

— Мишка, — сказал Серёжа осторожно. — Она давно приходит?

— Она не приходит, пап. Она не уходит.

В ту ночь никто не пел. И в следующую. И через неделю. Радионяни в мусоре, угол пуст, Мишка больше не упоминал тётю.

Но Маша заметила: в углу бывшей детской — кабинета — пол всегда холодный. Даже летом. Даже когда солнце бьёт в окно весь день. Холодный, как камень, как земля, как что-то, что никогда не знало тепла, но очень — очень — хотело его.