Capítulo 11 de 28

Глава XI. «Царь обезьян»

Ещё не стемнело, когда он добрался до племени, хотя по пути он задержался, чтобы откопать и сожрать остатки кабана, спрятанные им накануне, а затем ещё раз — чтобы снять с вершины дерева лук и стрелы Кулонги, которые он там припрятал.

Тарзан спрыгнул с ветвей в самую гущу племени Керчака основательно нагруженным.

С высоко поднятой грудью он поведал о славе своего похода и выставил напоказ добычу победителя.

Керчак заворчал и отвернулся, ибо ревниво относился к этому странному члену своей стаи. В своём маленьком злобном мозгу он искал повода обрушить свою ненависть на Тарзана.

На следующий день Тарзан упражнялся с луком и стрелами уже при первом проблеске зари. Поначалу он терял едва ли не каждую выпущенную стрелу, но со временем научился направлять маленькие древки с недурной меткостью, и не прошло и месяца, как он сделался стрелком отнюдь не из последних; однако это искусство стоило ему почти всего запаса стрел.

Племя по-прежнему находило охоту вблизи берега удачной, и потому Тарзан из племени обезьян чередовал упражнения в стрельбе с дальнейшим изучением скудного, но любовно выбранного отцом собрания книг.

Именно в эту пору юный английский лорд обнаружил в глубине одного из шкафов хижины небольшую металлическую шкатулку. Ключ торчал в замке, и после нескольких минут исследований и опытов он был вознаграждён — вместилище удалось открыть.

Внутри он нашёл выцветшую фотографию гладко выбритого молодого человека, золотой медальон, усыпанный бриллиантами и подвешенный на тонкой золотой цепочке, несколько писем и небольшую книжку.

Тарзан внимательно осмотрел всё это.

Больше всего ему понравилась фотография, ибо глаза на ней улыбались, а лицо было открытым и искренним. Это был его отец.

Медальон тоже пришёлся ему по вкусу, и он надел цепочку на шею, подражая тем украшениям, что видел столь часто у чёрных людей, к которым наведывался. Блестящие камни странно поблёскивали на его гладкой смуглой коже.

Письма он едва мог разобрать, ибо почти или вовсе не выучился читать написанное от руки, а потому вернул их в шкатулку вместе с фотографией и обратил внимание на книжку.

Она была почти целиком заполнена мелким почерком, и, хотя все крохотные закорючки были ему знакомы, их расположение и сочетания, в которых они встречались, оставались чуждыми и совершенно непостижимыми.

Тарзан давно уже научился пользоваться словарём, но, к великой своей досаде и недоумению, здесь тот оказался ему бесполезен. Ни единого слова из написанного в книжке он не смог отыскать, а потому положил её обратно в металлическую шкатулку, но с твёрдым намерением разгадать её тайны в будущем.

Мало ведал он о том, что эта книжка хранила меж своих обложек ключ к его происхождению — ответ на странную загадку его странной жизни. То был дневник Джона Клейтона, лорда Грейстока, который он вёл по-французски, как всегда имел обыкновение.

Тарзан вернул шкатулку в шкаф, но с той поры всегда носил в сердце черты сильного, улыбающегося отцовского лица, а в голове — неизменную решимость разгадать тайну странных слов в маленькой чёрной книжке.

Ныне же у него было дело поважнее, ибо запас стрел его иссяк, и надлежало отправиться в деревню чёрных людей, чтобы пополнить его.

Ранним утром следующего дня он тронулся в путь и, двигаясь быстро, ещё до полудня достиг поляны. Снова занял он своё место в огромном дереве и, как и прежде, увидел женщин на полях и на деревенской улице, а прямо под собой — котёл с бурлящим ядом.

Часами лежал он, выжидая случая незаметно спуститься и подобрать стрелы, за которыми пришёл; но ничто теперь не отзывало жителей прочь от их жилищ. День клонился к вечеру, а Тарзан из племени обезьян всё так же таился над ничего не подозревающей женщиной у котла.

Вскоре с полей вернулись работники. Из леса вышли охотники-воины, и когда все оказались за частоколом, ворота затворили и заперли на засов.

По всей деревне теперь виднелось множество котелков. Перед каждой хижиной женщина хлопотала над кипящим варевом, а повсюду можно было увидеть маленькие лепёшки из бананов и пудинги из маниоки.

Внезапно с края поляны донёсся оклик.

Тарзан взглянул.

То возвращалась с севера запоздалая ватага охотников, и меж собой они не то вели, не то тащили отбивающееся живое существо.

Когда они приблизились к деревне, ворота распахнули, чтобы впустить их, и тут, увидев жертву охоты, толпа испустила к небесам дикий вопль, ибо добычей был человек.

Пока его, всё ещё сопротивлявшегося, волокли по деревенской улице, женщины и дети набросились на него с палками и камнями, и Тарзан из племени обезьян, юный и дикий зверь джунглей, дивился жестокости и зверству собственного рода.

Из всех обитателей джунглей один лишь Шита, леопард, мучил свою добычу. Обычай всех прочих присуждал жертвам быструю и милосердную смерть.

Из своих книг Тарзан почерпнул о людских нравах лишь разрозненные обрывки.

Когда он шёл за Кулонгой сквозь лес, он ожидал прийти к городу из диковинных домов на колёсах, что пыхают клубами чёрного дыма из огромного дерева, торчащего в крыше одного из них, — или к морю, покрытому исполинскими плавучими зданиями, которые, как он узнал, зовутся по-разному: кораблями, лодками, пароходами и судами.

Он был горько разочарован жалкой деревушкой чёрных, укрытой в его собственных джунглях, где не было ни единого дома, что был бы просторнее его хижины на дальнем берегу.

Он видел, что эти люди злее его сородичей-обезьян и столь же дики и жестоки, как сама Сабор. Тарзан начал невысоко ставить свой собственный род.

Меж тем они привязали свою несчастную жертву к высокому столбу близ середины деревни, прямо перед хижиной Мбонги, и здесь воины сомкнулись вокруг него в пляшущий, вопящий круг, где сверкали ножи и грозили копья.

В круге пошире сидели на корточках женщины, крича и колотя в барабаны. Это напомнило Тарзану Дум-Дум, и потому он знал, чего ждать. Он гадал, набросятся ли они на своё мясо, покуда оно ещё живо. Обезьяны такого не делали.

Круг воинов вокруг съёжившегося пленника подступал всё ближе и ближе к добыче, покуда они плясали в диком и неистовом самозабвении под сводящую с ума музыку барабанов. Вскоре одно копьё протянулось и уязвило жертву. То был знак для полусотни других.

Глаза, уши, руки и ноги были пронзены; каждый дюйм несчастного корчащегося тела, что не прикрывал жизненно важный орган, стал мишенью для жестоких копейщиков.

Женщины и дети визжали от восторга.

Воины облизывали свои омерзительные губы в предвкушении грядущего пиршества и состязались друг с другом в дикости и мерзости жестоких надругательств, которыми терзали ещё не потерявшего сознание пленника.

И вот тогда Тарзан из племени обезьян увидел свой шанс. Все взоры были прикованы к жуткому зрелищу у столба. Дневной свет уступил место тьме безлунной ночи, и лишь костры в непосредственной близости от оргии поддерживались горящими, чтобы бросать беспокойный отсвет на беспокойную сцену.

Мягко гибкий отрок опустился на рыхлую землю в конце деревенской улицы. Быстро собрал он стрелы — на сей раз все до единой, ибо принёс с собой несколько длинных волокон, чтобы связать их в пучок.

Не торопясь, он крепко перевязал их, а затем, прежде чем повернуться и уйти, в сердце его вселился бес озорства. Он огляделся, ища намёка на дерзкую проделку, что можно было бы сыграть над этими странными, нелепыми созданиями, дабы они вновь ощутили его присутствие среди себя.

Оставив связку стрел у подножия дерева, Тарзан прокрался в тенях вдоль улицы, покуда не добрался до той самой хижины, куда входил во время своего первого посещения.

Внутри царила тьма, но шарящие руки его вскоре нашли предмет, который он искал, и, не мешкая долее, он повернул обратно к двери.

Однако едва он сделал шаг, как чуткое его ухо уловило звук приближающихся шагов прямо снаружи. В следующий миг фигура женщины заслонила вход в хижину.

Тарзан бесшумно отступил к дальней стене, и рука его нащупала длинный, острый охотничий нож отца. Женщина торопливо прошла на середину хижины. Там она на миг замерла, шаря руками в поисках нужной ей вещи. Той, очевидно, не оказалось на привычном месте, ибо женщина ощупывала всё ближе и ближе к стене, где стоял Тарзан.

Она была теперь так близко, что человек-обезьяна ощутил животное тепло её обнажённого тела. Охотничий нож взметнулся вверх, но тут женщина повернулась в сторону, и вскоре гортанное «ах» возвестило, что поиски её наконец увенчались успехом.

Она тотчас повернулась и вышла из хижины, и когда она проходила через дверной проём, Тарзан увидел, что в руке она несёт котелок.

Он последовал за ней по пятам и, ведя разведку из теней дверного проёма, увидел, что все женщины деревни снуют туда и обратно меж разных хижин с горшками и котлами. Их они наполняли водой и ставили над множеством костров близ столба, где ныне висела умирающая жертва — безжизненная, окровавленная груда страдающей плоти.

Улучив миг, когда рядом, казалось, никого не было, Тарзан поспешил к своей связке стрел под огромным деревом в конце деревенской улицы. Как и в прошлый раз, он опрокинул котёл, прежде чем гибким кошачьим прыжком взметнуться в нижние ветви лесного великана.

Бесшумно он взбирался всё выше, покуда не нашёл места, откуда мог сквозь лиственный просвет глядеть на сцену внизу.

Женщины теперь готовили пленника для своих котелков, а мужчины стояли поодаль, отдыхая после усталости от неистовой пляски. В деревне воцарилась сравнительная тишина.

Тарзан высоко поднял вещь, похищенную из хижины, и, прицелившись с верностью, отточенной годами метания плодов и кокосов, запустил её в толпу дикарей.

Она упала прямо в самую их гущу, ударив одного из воинов точно по голове и повалив его наземь. Затем она покатилась меж женщин и остановилась подле полуразделанной твари, которую они готовились пожрать.

Все на миг в оцепенении уставились на неё, а затем разом сорвались с места и бросились к своим хижинам.

То был скалящийся человеческий череп, что глядел на них снизу с земли. Падение этой вещи с открытого неба явилось метко нацеленным чудом, рассчитанным на их суеверные страхи.

Так Тарзан из племени обезьян оставил их объятыми ужасом перед этим новым проявлением присутствия некой незримой и потусторонней злой силы, что таилась в лесу вокруг их деревни.

Позднее, когда они обнаружили опрокинутый котёл и то, что стрелы их вновь были похищены, до них начало доходить, что они прогневили некоего великого бога, поставив свою деревню в этой части джунглей, не умилостивив его. С той поры каждый день под огромным деревом, откуда исчезали стрелы, стали оставлять приношение пищи в надежде задобрить могущественного.

Но семя страха было посеяно глубоко, и, знай он о том, Тарзан из племени обезьян заложил основу немалых будущих бедствий для себя самого и своего племени.

Ту ночь он проспал в лесу неподалёку от деревни, а ранним утром следующего дня неспешно двинулся в обратный путь домой, охотясь по дороге. Лишь несколько ягод да редкая личинка вознаграждали его поиски, и он был полуголоден, когда, подняв взгляд от бревна, под которым рылся, увидел Сабор, львицу, стоящую посреди тропы не далее двадцати шагов от него.

Огромные жёлтые глаза были устремлены на него со злобным и зловещим блеском, а красный язык облизывал алчущие губы, покуда Сабор припадала к земле, крадучись и извиваясь, распластав брюхо по земле.

Тарзан и не пытался спастись бегством. Он приветствовал случай, которого, по правде говоря, искал уже не первый день, теперь, когда был вооружён чем-то бо́льшим, нежели верёвка из травы.

Проворно он снял с плеча лук и наложил хорошо смазанную стрелу, и когда Сабор прыгнула, крохотный снаряд рванулся ей навстречу в воздухе. В тот же миг Тарзан из племени обезьян отскочил в сторону, и когда огромная кошка ударилась оземь позади него, ещё одна стрела со смертоносным жалом глубоко вонзилась Сабор в бок.

С могучим рёвом зверь обернулся и ринулся вновь — лишь для того, чтобы принять третью стрелу прямо в глаз; но на сей раз она была слишком близко к человеку-обезьяне, чтобы тот успел увернуться от несущегося на него тела.

Тарзан из племени обезьян рухнул под грузной тушей своего врага, но с занесённым и разящим наверняка сверкающим ножом. Мгновение они лежали так, а затем Тарзан понял, что безжизненная громада, придавившая его, уже никогда не властна причинить вред ни человеку, ни обезьяне.

С трудом он выбрался из-под великой тяжести, и когда встал во весь рост и взглянул сверху на трофей своего умения, могучая волна ликования охватила его.

С высоко вздымающейся грудью он поставил ногу на тело своего грозного противника и, откинув назад свою прекрасную юную голову, испустил жуткий боевой клич победоносного самца-обезьяны.

Лес отозвался эхом на дикий и торжествующий пеан. Птицы смолкли, а звери покрупнее и хищники украдкой убрались прочь, ибо мало кто во всех джунглях искал столкновения с великими человекообразными.

А в Лондоне другой лорд Грейсток говорил перед подобными себе в Палате лордов, но никто не трепетал при звуке его тихого голоса.

Сабор оказалась невкусной пищей даже для Тарзана из племени обезьян, но голод послужил самой действенной личиной, скрывшей жёсткость и прогорклый привкус, и вскоре, набив брюхо, человек-обезьяна был готов снова уснуть. Однако прежде надлежало содрать шкуру, ибо не в последнюю очередь ради неё он и желал погубить Сабор.

Он ловко снял огромную шкуру, ибо не раз упражнялся на зверях помельче. Покончив с этим делом, он унёс свой трофей в развилку высокого дерева и там, надёжно свернувшись в изгибе ветвей, погрузился в глубокий сон без сновидений.

От недосыпа, тяжких трудов и полного брюха Тарзан из племени обезьян проспал круглые сутки и очнулся лишь около полудня следующего дня. Он тотчас направился к туше Сабор, но с досадой обнаружил, что кости уже дочиста обглодали другие голодные обитатели джунглей.

Полчаса неспешного пути по лесу — и взору его предстал молодой олень; прежде чем маленькое создание успело почуять близость врага, крошечная стрела вонзилась ему в шею.

Яд подействовал столь быстро, что после дюжины прыжков олень рухнул головой в подлесок мёртвым. Тарзан вновь славно наелся, но на сей раз спать не стал.

Вместо этого он поспешил туда, где оставил племя, а найдя своих, с гордостью показал им шкуру Сабор, львицы.

— Смотрите! — вскричал он. — Обезьяны Керчака. Глядите, что совершил Тарзан, могучий убийца. Кто ещё среди вас убивал кого-либо из племени Нумы? Тарзан могущественнее всех вас, ибо Тарзан не обезьяна. Тарзан — — Но тут он осёкся, ибо в языке человекообразных не было слова «человек», и Тарзан мог лишь написать его по-английски; произнести же его он не умел.

Племя обступило его, желая взглянуть на доказательство его дивной доблести и послушать его речи.

Лишь Керчак держался поодаль, лелея свою ненависть и ярость.

Внезапно что-то надломилось в злобном крошечном мозгу человекообразного. С жутким рёвом громадный зверь ринулся в самую гущу собравшихся.

Кусая и разя своими громадными руками, он убил и искалечил дюжину, прежде чем остальные успели спастись на верхние ярусы леса.

Исходя пеной и визжа в безумии ярости, Керчак огляделся в поисках предмета своей величайшей ненависти и увидел его сидящим на ближней ветви.

— Спускайся, Тарзан, великий убийца, — крикнул Керчак. — Спускайся да отведай клыков того, кто сильнее тебя! Разве могучие бойцы бегут на деревья при первом же приближении опасности? — И тут Керчак издал раскатистый вызов, свойственный его роду.

Тарзан спокойно спрыгнул наземь. Затаив дыхание, племя наблюдало со своих высоких насестов, как Керчак, всё ещё рыча, устремился на сравнительно тщедушную фигуру.

Ростом Керчак на своих коротких ногах достигал без малого семи футов. Его исполинские плечи вздувались и округлялись огромными мускулами. Затылок короткой шеи представлял собой единый ком железных жил, что выпирал за основание черепа, так что голова его казалась маленьким шаром, торчащим из громадной горы плоти.

Оскаленные, оттянутые назад губы обнажали огромные боевые клыки, а маленькие, злобные, налитые кровью глазки сверкали чудовищным отблеском его безумия.

Поджидая его, стоял Тарзан — сам зверь могучей стати, но его шесть футов роста и переливающиеся жилы казались жалко ничтожными перед испытанием, что их ожидало.

Лук и стрелы валялись поодаль, там, где он бросил их, показывая шкуру Сабор своим собратьям-обезьянам, так что теперь он встречал Керчака, имея против свирепой силы врага лишь охотничий нож да свой превосходящий разум.

Когда противник с рёвом устремился на него, лорд Грейсток выхватил из ножен длинный нож и, отозвавшись вызовом столь же жутким и леденящим кровь, как у зверя, которому он противостоял, стремительно бросился навстречу нападению. Он был слишком хитёр, чтобы позволить этим длинным волосатым лапам обхватить себя, и в тот самый миг, когда их тела вот-вот должны были столкнуться, Тарзан из племени обезьян схватил одно из громадных запястий нападавшего и, легко отпрыгнув вбок, вогнал нож по самую рукоять в тело Керчака, ниже сердца.

Прежде чем он успел вырвать клинок обратно, стремительный рывок самца, силившегося сгрести его в свои страшные объятия, выбил оружие из руки Тарзана.

Керчак нацелил чудовищный удар плашмя в голову человека-обезьяны — удар, который, попади он в цель, легко проломил бы Тарзану висок.

Но человек оказался проворнее и, нырнув под удар, сам обрушил могучий удар сжатого кулака Керчаку под ложечку.

Обезьяну пошатнуло, и от смертельной раны в боку она едва не рухнула, но, собрав все силы, на миг оправилась — как раз настолько, чтобы высвободить руку из хватки Тарзана и сомкнуться в яростном захвате со своим жилистым противником.

Стиснув человека-обезьяну, он потянулся огромными челюстями к горлу Тарзана, но жилистые пальцы юного лорда уже сжали глотку Керчака, прежде чем жестокие клыки успели впиться в гладкую смуглую кожу.

Так они и боролись: один силился вырвать жизнь противника этими страшными зубами, другой — навеки перекрыть дыхательное горло под своей крепкой хваткой, отстраняя от себя оскаленную пасть.

Превосходящая сила обезьяны медленно брала верх, и зубы напрягшегося зверя были уже в каком-нибудь дюйме от горла Тарзана, когда громадное тело, содрогнувшись, на миг застыло, а затем безвольно осело наземь.

Керчак был мёртв.

Вытащив нож, столь часто делавший его господином над мускулами куда более могучими, чем его собственные, Тарзан из племени обезьян поставил ногу на шею поверженного врага, и снова над лесом громко разнёсся яростный, дикий клич победителя.

Так юный лорд Грейсток стал царём обезьян.