Capítulo 14 de 27

Глава XIII — Ловкий ход возлюбленного из подземелья

Рауль и Кристина бежали, торопясь покинуть крышу и пылающие глаза, что вспыхивали лишь во тьме; они не останавливались, пока не спустились до восьмого яруса.

В тот вечер в Опере не было спектакля, и коридоры пустовали. Внезапно перед ними выросла странная фигура и преградила путь:

— Нет, не сюда!

И фигура указала на другой проход, которым им следовало добраться до кулис. Рауль хотел было остановиться и потребовать объяснений. Но фигура, облачённая в некое подобие длинного сюртука и остроконечную шапку, произнесла:

— Живо! Уходите скорее!

Кристина уже тянула Рауля за собой, заставляя снова пуститься бегом.

— Но кто он? Что это за человек? — спросил он.

Кристина ответила:

— Это Перс.

— А что он здесь делает?

— Никто не знает. Он вечно в Опере.

— Впервые в жизни я обращаюсь в бегство. Если мы и вправду видели Эрика, мне следовало бы пригвоздить его к лире Аполлона, как мы прибиваем сов к стенам наших бретонских хуторов, — и о нём больше не было бы речи.

— Милый Рауль, сперва тебе пришлось бы взобраться к лире Аполлона, а это дело нелёгкое.

— Пылающие глаза были там!

— Ах, теперь и ты, как я, видишь его повсюду! То, что я приняла за пылающие глаза, — верно, просто две звезды, мерцавшие сквозь струны лиры.

И Кристина спустилась ещё на ярус, а Рауль последовал за ней.

— Раз уж ты твёрдо решилась бежать, Кристина, уверяю тебя, лучше бежать немедля. К чему ждать завтрашнего дня? Быть может, он слышал нас нынче вечером.

— Нет, нет, говорю тебе, он трудится над своим «Торжествующим Дон Жуаном» и не думает о нас.

— Ты так в этом уверена, что всё оглядываешься назад!

— Пойдём в мою гримёрную.

— Не лучше ли нам встретиться вне Оперы?

— Никогда, покуда мы не уедем навсегда! Это принесёт нам несчастье, если я не сдержу слова. Я обещала ему видеться с тобою только здесь.

— Счастье моё, что он позволил тебе хотя бы это. Знаешь, — с горечью проговорил Рауль, — с твоей стороны было немалой смелостью позволить нам разыгрывать помолвку.

— Да что ты, милый, ему всё об этом известно! Он сказал: «Я доверяю вам, Кристина. Господин де Шаньи влюблён в вас и уезжает за границу. Прежде чем он уедет, я хочу, чтобы он был так же счастлив, как я». Разве люди так несчастны, когда любят?

— Да, Кристина, когда любят и не уверены, что любимы.

Они подошли к гримёрной Кристины.

— Отчего ты полагаешь, что здесь ты в большей безопасности, чем на сцене? — спросил Рауль. — Ведь ты слышала его сквозь эти стены, стало быть, и он наверняка может нас услышать.

— Нет. Он дал мне слово никогда больше не быть за стенами моей гримёрной, а слову Эрика я верю. Эта комната и моя спальня на озере принадлежат мне одной, и ему туда доступа нет.

— Но как же ты попала из этой комнаты в тот тёмный проход, Кристина? Что, если попробовать повторить твой путь? Хочешь?

— Это опасно, дорогой, ведь зеркало может снова унести меня; и вместо того чтобы бежать, я вынуждена буду пройти тайным ходом до самого озера и там позвать Эрика.

— И он услышит тебя?

— Эрик услышит меня, где бы я его ни позвала. Он сам так сказал. Он весьма необычайный гений. Ты не думай, Рауль, будто он просто человек, что забавы ради живёт под землёй. Он делает то, чего не под силу никому другому; он знает то, чего не знает никто на свете.

— Берегись, Кристина, ты снова обращаешь его в призрака!

— Нет, он не призрак; он человек и неба, и земли, вот и всё.

— Человек неба и земли... вот и всё!.. Недурно сказано о нём!.. И ты всё же решилась бежать от него?

— Да, завтра.

— Завтра у тебя не останется решимости!

— Тогда, Рауль, ты должен увезти меня наперекор мне самой; уговор?

— Я буду здесь завтра в полночь; я сдержу обещание, что бы ни случилось. Ты говоришь, что, послушав представление, он будет ждать тебя в столовой на озере?

— Да.

— А как же ты доберёшься до него, если не умеешь выйти сквозь зеркало?

— Да просто пройду прямо к берегу озера.

Кристина открыла ларец, достала огромный ключ и показала его Раулю.

— Что это? — спросил он.

— Ключ от решётки подземного хода на улице Скриба.

— Понимаю, Кристина. Он ведёт прямо к озеру. Отдай его мне, Кристина, отдашь?

— Никогда! — сказала она. — Это было бы вероломством!

Внезапно Кристина изменилась в лице. Смертельная бледность разлилась по её чертам.

— О небо! — вскричала она. — Эрик! Эрик! Сжалься надо мной!

— Замолчи! — сказал Рауль. — Ты же говорила, что он может тебя услышать!

Но поведение певицы становилось всё более необъяснимым. Она ломала пальцы, повторяя с потерянным видом:

— О небо! О небо!

— Да что такое? Что случилось? — умолял Рауль.

— Кольцо... золотое кольцо, что он мне подарил.

— Так, значит, это Эрик подарил тебе то кольцо!

— Ты же знаешь, что он, Рауль! Но чего ты не знаешь, так это того, что, вручая мне его, он сказал: «Я возвращаю тебе свободу, Кристина, с условием, что это кольцо всегда будет на твоём пальце. Пока ты хранишь его, ты будешь защищена от всякой опасности, и Эрик останется твоим другом. Но горе тебе, если ты когда-нибудь расстанешься с ним, ибо Эрик отомстит!»... Милый мой, милый, кольцо пропало!.. Горе нам обоим!

Они оба принялись искать кольцо, но так и не нашли. Кристину ничем нельзя было унять.

— Это случилось, когда я целовала тебя, там, наверху, под лирой Аполлона, — сказала она. — Верно, кольцо соскользнуло с пальца и упало на мостовую! Нам его вовек не сыскать. И какие же беды ждут нас теперь! О, бежать!

— Так бежим же немедля, — вновь настаивал Рауль.

Она заколебалась. Ему подумалось, что она вот-вот согласится... Но тут её ясные зрачки затуманились, и она сказала:

— Нет! Завтра!

И она поспешно оставила его, всё ещё ломая и потирая пальцы, словно надеялась этим вернуть кольцо.

Рауль вернулся домой, глубоко встревоженный всем услышанным.

— Если я не вырву её из рук этого шарлатана, — произнёс он вслух, ложась в постель, — она погибла. Но я спасу её.

Он погасил лампу и почувствовал потребность осыпать Эрика бранью в темноте. Трижды прокричал он:

— Шарлатан!.. Шарлатан!.. Шарлатан!

Но вдруг он приподнялся на локте. Холодный пот выступил у него на висках. Два глаза, точно раскалённые угли, возникли в изножье его кровати. Они пристально, страшно глядели на него сквозь ночную тьму.

Рауль не был трусом; и всё же он задрожал. Он протянул шарящую, нерешительную руку к ночному столику. Он нащупал спички и зажёг свечу. Глаза исчезли.

Всё ещё встревоженный в душе, он подумал про себя:

«Она говорила, что ЕГО глаза видны лишь во тьме. Его глаза исчезли на свету, но ОН, может статься, всё ещё здесь».

И он поднялся, обшарил всё, обошёл комнату. Заглянул под кровать, точно ребёнок. Затем счёл себя нелепым, снова лёг и задул свечу. Глаза появились опять.

Он сел и уставился на них со всем мужеством, на какое был способен. Потом крикнул:

— Это ты, Эрик? Человек, гений или призрак — это ты?

Он рассудил: «Если это он, значит, он на балконе!»

Тогда он бросился к комоду и нашарил револьвер. Он распахнул балконную дверь, выглянул наружу, ничего не увидел и снова затворил её. Он вернулся в постель, дрожа, ибо ночь была холодна, и положил револьвер на столик под рукой.

Глаза всё ещё были там, в изножье кровати. Находились ли они между кроватью и оконным стеклом или же за стеклом, то есть на балконе? Вот что желал знать Рауль. Хотел он знать и то, принадлежат ли эти глаза человеческому существу... Он хотел знать всё. И вот, терпеливо, хладнокровно, он взял револьвер и прицелился. Он взял немного выше двух глаз. Ведь если это глаза, и если над этими двумя глазами есть лоб, и если Рауль не слишком неловок...

Выстрел произвёл ужасающий грохот среди тишины уснувшего дома. И пока по коридорам торопливо приближались шаги, Рауль сидел, вытянув руку, готовый выстрелить снова, если понадобится.

На сей раз оба глаза исчезли.

Появились слуги со свечами; граф Филипп, страшно встревоженный:

— Что случилось?

— Кажется, мне что-то приснилось, — ответил молодой человек. — Я выстрелил в две звезды, которые не давали мне уснуть.

— Ты бредишь! Ты болен? Ради Бога, скажи мне, Рауль, что произошло?

И граф выхватил у него револьвер.

— Нет, нет, я не брежу... К тому же мы сейчас всё увидим...

Он встал с постели, накинул халат, сунул ноги в туфли, взял свечу из рук слуги и, отворив дверь, вышел на балкон.

Граф увидел, что стекло было пробито пулей на высоте человеческого роста. Рауль, склонившись над балконом со свечой, воскликнул:

— Ага! Кровь!.. Кровь!.. Вот, и тут, ещё кровь!.. Прекрасно! Призрак, что истекает кровью, менее опасен! — усмехнулся он.

— Рауль! Рауль! Рауль!

Граф тряс его, словно пытаясь пробудить лунатика.

— Да полно, брат, я не сплю! — нетерпеливо возразил Рауль. — Ты же сам видишь кровь. Я думал, что грежу и стреляю в две звезды. Это были глаза Эрика... а вот и его кровь!.. В конце концов, быть может, я напрасно выстрелил; и Кристина вполне способна никогда мне этого не простить... Ничего бы этого не случилось, задёрни я занавеси, прежде чем лечь.

— Рауль, ты, часом, не помешался? Очнись!

— Как, ты всё ещё за своё? Лучше помоги мне отыскать Эрика... ведь, в конце концов, призрака, что истекает кровью, всегда можно найти.

Камердинер графа сказал:

— Так и есть, сударь; на балконе кровь.

Другой слуга принёс лампу, при свете которой они внимательно осмотрели балкон. Кровавые следы тянулись вдоль перил, пока не достигали водосточной трубы; затем они уходили вверх по трубе.

— Дорогой мой, — сказал граф Филипп, — ты подстрелил кошку.

— Беда в том, — с усмешкой возразил Рауль, — что это вполне возможно. С Эриком никогда не знаешь. То ли это Эрик? То ли кошка? То ли призрак? Нет, с Эриком не разберёшь!

Рауль продолжал отпускать эти странные замечания, столь тесно и последовательно отвечавшие тому, чем была занята его мысль, и вместе с тем склонявшие многих поверить, будто рассудок его помутился. Сам граф проникся этой мыслью; и позднее следователь, получив донесение полицейского комиссара, пришёл к тому же заключению.

— Кто такой Эрик? — спросил граф, сжимая руку брата.

— Это мой соперник. И если он не мёртв, то очень жаль.

Он движением руки отпустил слуг, и оба Шаньи остались наедине. Но люди не успели ещё отойти на расстояние, откуда их не было бы слышно, как камердинер графа услыхал, что Рауль отчётливо и с нажимом произнёс:

— Нынче ночью я увезу Кристину Даэ.

Эту фразу впоследствии передали господину Фору, следователю. Но никто так и не узнал в точности, что произошло между двумя братьями во время этой беседы. Слуги заявляли, что ссорились они не впервые. Голоса их проникали сквозь стену; и всякий раз речь шла об актрисе по имени Кристина Даэ.

За завтраком — тем ранним утренним завтраком, который граф вкушал в своём кабинете, — Филипп послал за братом. Рауль явился, молчаливый и мрачный. Сцена вышла весьма короткой. Филипп протянул брату номер «Эпок» и сказал:

— Прочти это!

Виконт прочёл:

«Последняя новость в Сен-Жерменском предместье — обещание брака между мадемуазель Кристиной Даэ, оперной певицей, и господином виконтом Раулем де Шаньи. Если верить сплетникам, граф Филипп поклялся, что впервые за всю историю рода Шаньи не сдержат своего слова. Но так как любовь всесильна, в Опере — как, и даже более, чем повсюду, — мы недоумеваем, каким образом граф Филипп намерен помешать виконту, своему брату, повести новоявленную Маргариту к алтарю. Говорят, что оба брата обожают друг друга; но граф прелюбопытно заблуждается, если полагает, что братская любовь восторжествует над любовью в чистом и простом её виде».

— Видишь, Рауль, — сказал граф, — ты выставляешь нас на посмешище! Эта девчонка вскружила тебе голову своими россказнями о призраке.

Виконт, очевидно, минувшей ночью пересказал брату повесть Кристины. Всё, что он сказал теперь, было:

— Прощай, Филипп.

— Ты твёрдо решился? Ты уезжаешь нынче ночью? С нею?

Ни слова в ответ.

— Неужели ты совершишь подобное безрассудство? Я сумею тебе помешать!

— Прощай, Филипп, — снова сказал виконт и вышел из комнаты.

Эту сцену описал следователю сам граф, который не видел Рауля вплоть до того вечера, в Опере, за несколько минут до исчезновения Кристины.

Рауль и в самом деле посвятил весь день приготовлениям к бегству. Лошади, экипаж, кучер, съестные припасы, поклажа, деньги, потребные на дорогу, путь, которым надлежало ехать (он решил не пользоваться поездом, дабы сбить призрака со следа), — всё это надо было устроить и предусмотреть; и это занимало его до девяти часов вечера.

В девять часов некое подобие дорожной кареты-барука с наглухо задёрнутыми занавесками на окнах заняло своё место в веренице со стороны Ротонды. Её влекли две мощные лошади, коими правил кучер, чьё лицо почти скрывалось в долгих складках шарфа. Впереди этой дорожной кареты стояли три двухместные коляски, принадлежавшие соответственно Карлотте, внезапно вернувшейся в Париж, Сорелли и, во главе вереницы, графу Филиппу де Шаньи. Из барука никто не вышел. Кучер оставался на козлах, и трое других кучеров оставались на своих.

Тень в длинном чёрном плаще и мягкой чёрной фетровой шляпе прошла по мостовой между Ротондой и вереницей экипажей, внимательно осмотрела барук, приблизилась к лошадям и кучеру, а затем удалилась, не проронив ни слова. Следователь впоследствии полагал, что тень эта принадлежала виконту Раулю де Шаньи; но я с этим не согласен, ибо в тот вечер, как и во всякий другой, виконт де Шаньи был в высоком цилиндре, каковой цилиндр к тому же был позднее найден. Я скорее склонен думать, что тень эта была тенью призрака, коему было ведомо всё об этом деле, как читатель вскоре и убедится.

В тот вечер, как оно и вышло, давали «Фауста» при переполненном и блистательном зале. Предместье было представлено во всём своём великолепии; а заметка в утренней «Эпок» уже возымела своё действие, ибо все взоры были обращены к ложе, где граф Филипп сидел в одиночестве, с виду в самом безразличном и беспечном расположении духа. Женская половина этого блистательного собрания казалась на редкость озадаченной; а отсутствие виконта дало пищу для бесконечного шёпота за веерами. Кристину Даэ встретили довольно холодно. Эта особенная публика не могла простить ей столь высокого полёта.

Певица заметила это неблагосклонное отношение части зала и была им смущена.

Завсегдатаи Оперы, притворявшиеся, будто им ведома правда о любовной истории виконта, обменивались многозначительными улыбками при иных пассажах в партии Маргариты; и они нарочито оборачивались и смотрели на ложу Филиппа де Шаньи, когда Кристина пела:

«О, если б знать, кто был тот, Кто ко мне обратился, Знатен ли он, и как хотя бы его звали».

Граф сидел, подперев подбородок рукой, и, казалось, не обращал никакого внимания на эти проявления. Он не сводил глаз со сцены; но мысли его, судя по всему, витали где-то далеко.

Кристина всё больше и больше теряла уверенность в себе. Она дрожала. Она чувствовала себя на грани срыва... Каролюс Фонта задумался, не больна ли она, сумеет ли выдержать на сцене до конца акта в саду. В зале вспоминали катастрофу, постигшую Карлотту в конце этого акта, и то историческое «ква», что на время прервало её карьеру в Париже.

И как раз в этот миг Карлотта появилась в ложе напротив сцены — появление сенсационное. Бедная Кристина подняла глаза на этот новый предмет всеобщего волнения. Она узнала свою соперницу. Ей почудилась усмешка на её губах. Это её и спасло. Она забыла обо всём, лишь бы восторжествовать ещё раз.

С этого мгновения примадонна пела всем сердцем и всей душой. Она пыталась превзойти всё, что делала прежде; и ей это удалось. В последнем акте, когда она начала мольбу к ангелам, она заставила всех в зале почувствовать, будто и у них выросли крылья.

В середине амфитеатра поднялся человек и остался стоять, лицом к певице. То был Рауль.

«Ангел святой, на небесах благословенный...»

И Кристина, раскинув руки, с горлом, полным музыки, с копной волос во всём их сиянии, ниспадавших на обнажённые плечи, испустила божественный крик:

«Мой дух с тобою жаждет упокоенья!»

Именно в этот миг сцена внезапно погрузилась во мрак. Это случилось так быстро, что зрители едва успели издать звук изумления, ибо газ тотчас же снова осветил сцену. Но Кристины Даэ там уже не было!

Что с нею сталось? Что это было за чудо? Все переглядывались, ничего не понимая, и волнение мигом достигло предела. Не меньшим было и напряжение на самой сцене. Люди бросились из кулис к тому месту, где Кристина только что пела. Представление прервалось среди величайшего смятения.

Куда исчезла Кристина? Какое колдовство унесло её прочь на глазах у тысяч восторженных зрителей и из объятий самого Каролюса Фонта? Казалось, будто ангелы и впрямь вознесли её ввысь «на упокоение».

Рауль, всё ещё стоявший в амфитеатре, испустил крик. Граф Филипп вскочил на ноги в своей ложе. Люди смотрели то на сцену, то на графа, то на Рауля и гадали, не связано ли это странное событие каким-либо образом с заметкой в утренней газете. Но Рауль поспешно покинул своё место, граф исчез из своей ложи и, покуда опускался занавес, абоненты ринулись к двери, ведущей за кулисы. Остальная публика ждала среди неописуемого гула. Все говорили разом. Каждый пытался предложить объяснение этому необычайному происшествию.

Наконец занавес медленно поднялся, и Каролюс Фонта вышел к пульту дирижёра и печальным, серьёзным голосом произнёс:

— Дамы и господа, произошло небывалое событие, повергшее нас в состояние величайшей тревоги. Наша сестра по искусству, Кристина Даэ, исчезла у нас на глазах, и никто не может сказать нам, как это случилось!