Capítulo 14 de 15

 -- Как долго не возвращается мистер Грей! -- сказала она. -- Пойдем, поможем ему. Я ему не сообщила, какого цвета будет мое платье.

 -- А! Вы должны подобрать платье к его цветам, Гледис.

 -- Это было бы преждевременной уступкой.

 -- Романтическое искусство всегда начинает с конца.

 -- Я должна обеспечить себе отступление.

 -- По примеру парфян?

 -- Парфяне нашли спасение в пустыне. Я бы не могла это сделать.

 -- Женщинам не всегда предоставляется выбор, -- ответил он; но едва он успел окончить фразу, как из дальнего конца оранжереи донесся заглушенный стон, сопровождаемый глухим звуком падения тяжелого тела. Все вскочили. Герцогиня стояла в ужасе, без движения.

 Лорд Генри, с испугом во взоре, ринулся сквозь чащу пальм и нашел Дориана Грея лицом вниз на каменном полу, в глубоком обмороке.

 Его тотчас же перенесли в голубую гостиную и положили на диван.

 Через несколько минут он пришел в себя и удивленным взглядом обвел комнату.

 -- Что случилось? -- спросил он. -- О! я вспоминаю. В безопасности ли я здесь, Гарри? -- Он задрожал.

 -- Дорогой мой Дориан, -- ответил лорд Генри: -- вы просто лишились чувств. Вот и все! Вы, вероятно, переутомились. Вам лучше не спускаться вниз к обеду. Я заменю вас.

 -- Нет, я приду, -- сказал Дориан, вскакивая на ноги. -- Я предпочитаю сойти вниз. Я не должен оставаться один.

 Он ушел в свою комнату и переоделся. За столом он был необыкновенно весел и беспечен, но по временам вздрагивал от ужаса, вспоминая виденное им белое, как платок, лицо Джемса Вэна, прижавшееся к стеклу оранжереи и наблюдавшее за ним.

XVIII

XVIII

 На другой день Дориан не выходил из дому и большую часть времени провел у себя в комнате, томясь от ужаса и словно чуя приближение смерти, но в то же время оставаясь совершенно равнодушным к жизни.

 Сознание, что его травят, заманивают в сети, выслеживают, начинало им овладевать. Стоило занавескам колыхнуться от ветра, как он уже вздрагивал. Осенние листья, налетавшие порою на свинцовую раму окна, казались ему воплощениями его собственных неосуществленных порывов, безумных угрызений его совести. Закрывая глаза, он снова видел лицо матроса, смотрящее на него сквозь влажное стекло оранжереи, и с новою силой ужас, казалось, сжимал его сердце.

 Но, может быть, это лишь его воображение вызвало призрак мести из глубины ночи и создало отвратительный образ возмездия? Действительная жизнь -- это хаос, но в воображении есть всегда что-то беспощадно логичное. И воображение вызвало в нем тревогу совести за совершенные преступления и заставило видеть грозный призрак расплаты за каждое из них. В мире обычных фактов зло не наказывается -- так же, как и добро не награждается. Успех дается сильному, неудача слабому. Вот и все. И если бы кто-нибудь чужой бродил вокруг дома, он был бы замечен прислугой или сторожами. Если бы цветники оказались измятыми, садовники доложили бы об этом. Да, это просто была фантазия. Не вернулся же брат Сибиллы Вэн, чтобы убить его: он отплыл на своем корабле и в какую-нибудь бурную ночь очутился на дне морском. Дориану нечего было бояться Джемса Вэна. Ведь этот человек не знал, не мог знать, кто он такой. Маска юности спасла его.

 И все-таки, если даже это и была лишь иллюзия, как страшно было подумать, что совесть могла вызвать такие фантомы, облечь их в такую реальную форму и заставить их двигаться перед человеком! Какой мукой стала бы жизнь Дориана, если бы днем и ночью тени его преступлений стали вставать из темных углов, издеваясь над ним, шепча ему на ухо во время пиров и ледяной рукой пробуждая его ночью от сна?! При одной этой мысли Дориан бледнел от ужаса, и ему становилось холодно.

 О! в какой безумный миг исступления убил он своего друга! Как ужасно само воспоминание об этом событии! Оно снова стояло у него перед глазами. Каждая безобразная подробность воскресала в памяти и казалась еще ужаснее. Из мрачного подземелья времени вставала кроваво-багровая тень его преступления...

 Войдя в шесть часов в комнату к Дориану, лорд Генри застал его в горьких слезах, словно сердце его разбивалось.

 Только на третий день решился Дориан выйти из дому. В ясном, хвойном воздухе зимнего утра было что-то такое, что возвратило ему бодрость и жизнерадостность. Но перемену в настроении вызвали не одни лишь окружающие внешние условия. Его собственная натура возмутилась против избытка страданий, нарушавших полноту его покоя. Так всегда бывает с утонченными темпераментами. Их сильные страсти должны найти себе исход или заглохнуть. Они или порабощают человека, или сами умирают. Мелкие горести и мелкая любовь живучи. Великая же любовь и великие страдания разрушают себя своей полнотой. Кроме того, Дориан убедил себя, что он -- жертва запуганной фантазии, и теперь оглядывался на свои страхи с некоторым презрительным сожалением.

 После завтрака он в течение часа гулял с герцогиней по саду, а затем поехал через парк, чтобы присоединиться к охотникам.

 Хрупкий иней, точно соль, лежал на траве. Небо напоминало опрокинутую чашу из голубого металла. Тонкая пленка льда окаймляла ровное, поросшее тростниками озеро. На опушке соснового леса Дориан увидел сэра Джеффри Клоустона, брата герцогини, выбрасывавшего из ружья два пустых патрона. Дориан выпрыгнул из экипажа и, приказав груму отвести лошадь домой, направился к своему гостю по колючему кустарнику и засохшему папоротнику.

 -- Хорошо поохотились, Джеффри? -- спросил он.

 -- Очень. Птица, должно быть, улетела в равнины. Надеюсь, что после завтрака будет лучше, когда мы перейдем на новое место.

 Дориан пошел рядом с ним. Резкий ароматный воздух, коричневые и красные огоньки, мелькавшие по лесу, хриплые крики загонщиков, раздававшиеся от поры до времени, и следовавшие за ними четкие звуки выстрелов пленяли Дориана и наполняли его восхитительным ощущением свободы. Он весь отдался чувству беззаботного счастья и беспечной радости.

 Вдруг из-за большего стога сена, ярдах в двадцати перед ними, выскочил заяц, с поднятыми черными на концах ушами и длинными задними лапками. Заяц стрелой полетел в чащу ольховника. Сэр Джеффри приложил ружье к плечу, но в грациозных движениях животного было что-то странно очаровавшее Дориана Грея, и он вдруг закричал:

 -- Не убивайте его, Джеффри... Пусть он останется жить!

 -- Что за глупости, Дориан! -- засмеялся его спутник и в тот момент, когда заяц достиг рощи, он выстрелил.

 Раздался двойной крик: ужасный крик раненого зайца и еще более страшный крик смертельно раненого человека.

 -- Боже мой! Я попал в загонщика, -- воскликнул сэр Джеффри. -- Что это за осел, который становится под выстрелами!.. Прекратите там стрельбу, -- закричал он во весь голос: -- ранили человека!

 Главный егерь бегом пробежал с хлыстом в руке.

 -- Где, сэр? Где он? -- кричал он.

 В ту же минуту стрельба прекратилась по всей линии.

 -- Здесь, -- ответил злобно сэр Джеффри, направляясь к чаще, -- и к чему это вы пускаете своих людей вперед? На весь день испорчена теперь моя охота.

 Дориан наблюдал, как они углубились в ольховую рощу, топча побеги, раздвигая ветви. Через несколько минут они снова показались, волоча за собой на солнечный свет тело человека. Дориан в ужасе отвернулся.

 Ему казалось, что несчастье за ним ходит следом. Он слышал как сэр Джеффри спрашивал, действительно ли человек умер, слышал и утвердительный ответ.

 Он не мог докончить вопрос.

 -- Боюсь, что так, -- ответил лорд Генри. -- Весь заряд попал ему в грудь. Он, вероятно, умер почти мгновенно. Пойдемте домой!

 Они пошли рядом по направлению к аллее и ярдов около пятидесяти прошли, не произнося ни слова. Потом Дориан взглянул на лорда Генри и сказал с тяжелым вздохом:

 -- Это дурное предвещание, Гарри, очень дурное.

 -- Что такое? -- спросил лорд Генри. -- Ах! этот несчастный случай? Друг мой, ничего не поделаешь. Парень сам виноват: зачем становился под выстрелы. Кроме того, мы-то тут уже совсем не причем. Джеффри, конечно был довольно неловок. Стрелять по загонщикам не годится; это заставляет предполагать, что человек вообще-то плохо стреляет. А Джеффри, напротив, стреляет отлично, и у него очень хороший прицел. Впрочем, говорить об этом случае совершенно бесполезно.

 Дориан покачал головой.

 -- Это дурное предвещание, Гарри. Я чувствую: что-то ужасное должно случиться с кем-нибудь из нас. Может быть, со мной, -- прибавил он, закрывая рукою глаза, с жестом страдания.

 Лорд Генри засмеялся.

 -- Единственно ужасная вещь на свете -- это скука, Дориан. Это единственное преступление, за которое нет прощения. Но мы, по-видимому, от него застрахованы, если только эти господа не вздумают обсуждать происшествие за обедом. Надо будет им сказать, что на эту тему наложен запрет. Что же до предзнаменований, то их вообще не существует. Судьба не посылает нам вестников. Она для этого слишком мудра или слишком жестока. Кроме того, ну что может с вами случиться, Дориан? У вас есть все, чего только может пожелать человек. Нет никого, кто бы с восторгом не поменялся с вами местом.

 -- Нет такого, с кем я не поменялся бы, Гарри. Не смейтесь. Я говорю вам правду. Злополучный крестьянин, который только что умер, в лучшем положении, чем я. Я не боюсь смерти. Меня страшит лишь ее приближение. Ее чудовищные крылья как будто уже веют вокруг меня в свинцовом воздухе... Боже мой! Вы не видите человека, там, за деревьями?.. Он смотрит на меня... он ждет меня!

 Лорд Генри посмотрел в том направлении, куда указывала дрожащая рука в перчатке.

 -- Да, проговорил он, улыбаясь. -- Я вижу: там вас ожидает садовник. Вероятно, он хочет спросить, какие цветы желаете вы сегодня к столу. Как вы ужасно стали нервны, мой милый! Вы должны показаться моему доктору, когда мы вернемся в город.

 Дориан облегченно вздохнул, узнавши в подходившем садовника. Садовник приподнял шляпу, с некоторым колебанием взглянул на лорда Генри, затем вынул письмо и протянул его своему господину.

 -- Ее светлость приказала мне подождать ответа, -- прошептал он.

 Дориан положил письмо в карман.

 -- Скажите ее светлости, что я иду домой, -- холодно проговорил он.

 Садовник повернулся и быстро направился к дому...

 -- Как женщины любят делать опасные вещи! -- засмеялся лорд Генри. -- Это одно из качеств, которыми я особенно восторгаюсь. Женщина готова флиртовать с кем угодно до тех пор, пока другие на нее смотрят.

 -- Как вы любите говорить опасные вещи, Гарри! В настоящем случае вы совершенно ошибаетесь. Мне очень нравится герцогиня, но я не люблю ее.

 -- Герцогиня очень вас любит, но вы не слишком ей нравитесь, так что вы в равных условиях.

 -- Вы сплетничаете, Гарри, а для сплетен никогда не бывает оснований.

 -- Основание всякой сплетни есть вера в безнравственность, -- сказал лорд Генри, закуривая папиросу.

 -- Ради эпиграммы и афоризма, Гарри, вы готовы принести в жертву кого угодно.

 -- Мир идет на этот жертвенник по собственному желанию, -- последовал ответ.

 -- Я бы хотел полюбить! -- воскликнул Дориан с глубоким пафосом в голосе. -- Но я, кажется, потерял страсть и позабыл, что такое желание. Я слишком сосредоточился на самом себе. Моя собственная личность стала мне в тягость. Мне хочется убежать, уйти, забыться. С моей стороны было глупостью приезжать сюда. Кажется, я пошлю телеграмму Гарвею, чтобы он приготовил мне яхту. На яхте чувствуешь себя в безопасности.

 -- В безопасности от чего, Дориан? Вы в какой-то тревоге. Почему не сказать мне, в чем дело? Вы знаете, что я бы помог вам.

 -- Я не могу сказать вам, Гарри, -- печально ответил Дориан, -- Да и, по всей вероятности, это все моя собственная фантазия. Этот несчастный случай расстроил меня. Я имею скверное предчувствие, что подобное может случиться и со мною.

 -- Какие глупости!

 -- Надеюсь, что это глупости, но не могу побороть предчувствия. А вот и герцогиня, прямо Артемида в современном костюме. Видите, мы вернулись, герцогиня.

 -- Я обо всем слышала, мистер Грей, -- ответила она. -- Бедный Джеффри ужасно расстроен. И, кажется, вы просили его не убивать зайца? Как это странно.

 -- Да; это было очень странно. Не знаю, что заставило меня попытаться остановить его. Каприз, должно быть, заяц казался миловиднейшим изо всех живых существ. Но мне жаль, что вам рассказали об этом случае. Это неприятная тема.

 -- Это -- досадная тема, -- вмешался лорд Генри. -- Она не имеет никакой психологической ценности. Вот если бы Джеффри нарочно его убил, было бы очень интересно. Я бы хотел познакомиться с кем-нибудь, кто совершил настоящее убийство.

 -- Какой вы ужасный, Гарри! -- закричала герцогиня.

 -- Не правда ли, мистер Грей? Гарри, мистеру Грею опять дурно. Он сейчас лишится чувств!

 Дориан сделал над собой усилие, выпрямился и улыбнулся.

 -- Это ничего, герцогиня, -- прошептал он, -- мои нервы ужасно развинчены. Вот и все... Пожалуй, я слишком много сегодня утром гулял. Я не слыхал, что сказал Гарри. Что-нибудь очень дурное? Вы должны мне это рассказать... как-нибудь в другой раз. Теперь же мне, кажется, следует немного прилечь. Вы меня извините, не правда ли?

 Они подошли к широким ступеням, ведущим от оранжереи на террасу. Как только стеклянная дверь закрылась за Дорианом, лорд Генри обернулся и взглянул на герцогиню своими темными глазами.

 -- Очень вы влюблены в него? -- спросил он. Несколько мгновений она не отвечала и смотрела на расстилавшийся перед нею пейзаж.

 -- Я сама хотела бы знать, -- выговорила она наконец. Он покачал головой.

 -- Знание оказалось бы роковым. Неизвестность именно и пленяет. Дымка тумана всему сообщает чары.

 -- В тумане можно сбиться с дороги.

 -- Все дороги сходятся в одном пункте, дорогая моя Глэдис.

 -- В каком?

 -- В разочаровании.

 -- Оно было дебютом моей жизни, -- сказала она со вздохом.

 -- Оно явилось к вам в венце.

 -- Мне уже надоели клубничные листья.

 -- Они вам идут.

 -- Только на людях.

 -- Вы бы не могли обойтись без них, -- заметил лорд Генри.

 -- Я и не расстанусь ни с одним лепестком.

 -- Монмоут имеет уши.

 -- Старость туга на ухо.

 -- Разве он никогда не ревновал?

 -- О, если бы он ревновал!

 Лорд Генри осмотрелся по сторонам, как бы что-то отыскивая.

 -- Что вы ищете? -- спросила герцогиня.

 -- Шарик от вашей рапиры, -- ответил он. -- Вы его обронили.

 Она засмеялась.

 -- Маска еще на мне.

 -- Она делает ваши глаза еще прелестнее.

 Она снова засмеялась. Зубы ее блеснули, как белые зернышки в алом плоде.

 Наверху, в своей комнате, Дориан Грей лежал на диване; каждый фибр его тела дрожал от ужаса. Жизнь вдруг сделалась для него отвратительным, непосильным бременем. Трагическая смерть несчастного загонщика, убитого в роще, как дикое животное, казалась Дориану предвестием его собственной смерти. Циническая шутка лорда Генри почти заставила его лишиться чувств.

 В пять часов Дориан позвонил, и когда пришел слуга, он приказал ему уложить вещи к вечернему экспрессу в город и заказать экипаж к половине девятого. Он твердо решил не проводить больше ночи в Сельби-Рояль. Это было зловещее место. Смерть бродила здесь при солнечном свете. Трава в лесу была запятнана кровью.

 Затем Дориан написал записку лорду Генри, извещая, что он уезжает в город посоветоваться с доктором, и прося заняться гостями во время его отсутствия. Когда он вкладывал записку в конверт, в дверь постучали, и лакей доложил ему, что главный егерь желает его видеть. Дориан нахмурился и закусил губу.

 -- Впустите его сюда, -- пробормотал он после некоторого колебания.

 Лишь только егерь вошел, Дориан вынул из ящика свою чековую книжку и раскрыл ее перед собою.

 -- Вы, наверное, пришли по поводу несчастного утреннего происшествия, Торнтон! -- сказал он, берясь за перо.

 -- Да, сэр, -- ответил егерь.

 -- Что же, после убитого осталась жена? Кто-нибудь из родственников зависел от него? -- скучающе спросил Дориан. -- Если да, то я не хотел бы оставить их в нужде и пошлю им сумму, какую вы найдете необходимой.

 -- Мы не знаем, кто он такой, сэр. Поэтому-то я и осмелился прийти к вам.

 -- Не знаете, кто он? -- рассеянно проговорил Дориан.

 -- Что вы хотите сказать? Разве он не был одним из ваших людей?

 -- Нет, сэр. Я никогда прежде его не видел. Он похож на матроса, сэр.

 Перо выпало из рук у Дориана, и он почувствовал, что сердце его вдруг остановилось.

 -- Матрос? -- вскрикнул он. -- Вы говорите: матрос.

 -- Да, сэр. У него такой вид, будто он служил во флоте: татуированные знаки на обеих руках...

 -- Было при нем что-нибудь найдено? -- спросил Дориан, наклоняясь вперед и глядя на егеря испуганными глазами, -- что-нибудь, что указывало бы на его имя?

 -- Деньги сэр, совсем пустяки, -- и шестизарядный револьвер. Имени никакого не было. Человек приличного вида, но грубоватый. Мы думаем, какой-нибудь матрос.

 Дориан вскочил на ноги. Ужасная надежда вдруг вспыхнула в нем. Он безумно за нее ухватился.

 -- Где тело? -- воскликнул он. -- Скорее! Я должен его видеть немедленно!

 -- Оно в пустой конюшне при ферме, сэр. Люди неохотно пускают к себе в дом покойников. Они говорят, что мертвое тело приносит беду.

 -- При ферме! Сейчас же отправляйтесь туда и ждите меня. Скажите какому-нибудь груму, чтобы оседлал мне лошадь. Или нет... Не надо... Я сам пойду в конюшню. Это будет скорее.

 Меньше чем через четверть часа Дориан Грей быстро мчался по длинной аллее. Деревья, казалось, проносились мимо него в призрачной процессии, а дикие тени бросались поперек его пути. Один раз кобыла внезапно свернула в сторону около белого столба у ворот и чуть не сбросила своего седока. Дориан стегнул ее хлыстом. Она рассекла пыльный воздух, как стрела. Камни летели из-под ее копыт.

 Наконец он достиг фермы. Двое каких-то людей бродили по двору. Дориан спрыгнул с седла и бросил поводья одному из них. В самой дальней конюшне светился огонь, что-то подсказало Дориану, что тело находится там, и он поспешно направился к двери и положил руку на задвижку.

 Тут он на минуту остановился, чувствуя, что стоит на краю рокового открытия, которое или обезопасит, или разобьет его жизнь. Он распахнул дверь и вошел.

 На куче мешков, в дальнем углу, лежало мертвое тело человека в грубой рубахе и синих брюках. Пестрый платок закрывал ему лицо. Дешевая свеча, воткнутая в бутылку, горела рядом.

 Дориан Грей вздрогнул. Он чувствовал, что его рука не может снять платок, и позвал одного из служащих на ферме.

 -- Снимите эту тряпку с его лица. Я хочу его видеть -- приказал он, опираясь на косяк.

 Когда рабочий снял платок, Дориан подошел. Крик радости сорвался с его губ. Человек, убитый в роще, был Джэмс Вэн.

 Несколько минут Дориан стоял, глядя на мертвое тело. Когда он ехал домой, в глазах его блестели слезы, -- он знал, что жизнь его в безопасности.

XIX

XIX

 -- Вам не зачем уверять меня, что вы хотите исправиться, Дориан, -- произнес лорд Генри, погружая белые пальцы в чашу из красной бронзы с розовой водой. Вы и так совершенны. Пожалуйста, не меняйтесь.

 Дориан покачал головой.

 -- Нет, Гарри, я совершил очень много дурного. Но довольно. Вчера уже я начал свои добрые дела.

 -- Где же вы вчера были?

 -- В деревне, Гарри. Я останавливался один в маленькой гостинице.

 -- Дорогой мой, -- сказал лорд Генри, улыбаясь, в деревне всякий может быть хорошим. Там нет искушений. Вот почему люди, не живущие в городах, всегда так страшно нецивилизованы! Цивилизации не так-то легко достигнуть; для этого существует только два способа: культура и развращенность. Деревенские жители не имеют доступа ни к тому, ни к другому, потому-то они и застаиваются.

 -- Культура и развращенность, -- прошептал Дориан Грей, -- я знал и то и другое. Теперь меня даже пугает, что они всегда идут рука об руку, ибо теперь у меня явился новый идеал, Гарри. Я намерен измениться. Мне кажется, я уже изменился.

 -- Вы все еще не сообщили мне, в чем заключалось ваше доброе дело. Вы даже, кажется, сказали, что совершили их несколько? -- спросил его собеседник накладывая на свою тарелку маленькую пирамиду очищенной клубники и обсыпая ее сахаром из сетчатой, похожей на раковину, ложки.

 -- Вам я могу сказать, Гарри. Только вам одному. Я пощадил одну женщину. Это звучит тщеславно, но вы знаете, что я хочу сказать. Она прелестна и удивительно похожа на Сибиллу Вэн. Вероятно, это-то и привлекло меня к ней сначала. Вы помните Сибиллу, не правда ли. Как это было уже давно! Гетти, конечно, не принадлежит к нашему классу. Она -- просто деревенская девушка. Но я действительно полюбил ее. В течение всего этого чудного мая я ездил туда и виделся с ней два или три раза в неделю. Вчера она меня встретила в маленьком саду. Цвет яблони осыпал ее волосы, а она смеялась. Мы должны были сегодня на заре уехать вместе. Вдруг я решил оставить ее такой же чистой, подобной цветку, какой я ее нашел.

 -- Я думаю, что новизна ощущений доставила вам трепет истинного наслаждения, Дориан, -- прервал лорд Генри. -- Но я могу за вас окончить вашу идиллию. Вы дали ей хороший совет и разбили ее сердце. Это было началом вашего обновления.

 -- Гарри, вы ужасны! Вы не должны говорить таких гадких вещей. Сердце Гетти вовсе не разбито. Конечно, она плакала и все такое. Но зато на ней нет позора. Она может, как Пердита, жить у себя в саду...

 -- И оплакивать неверного Флоризеля, -- сказал лорд Генри и засмеялся, откидываясь на спинку стула. -- Милый мой Дориан, у вас иногда бывают самые странные мальчишеские фантазии. Неужели вы думаете, что эта девушка теперь может когда-нибудь быть искренно довольна человеком из своего сословия? Наверное, ее когда-нибудь выдадут замуж за какого-нибудь грубого возчика или благодушного пахаря. Ну, и то, что она вас встретила и полюбила, научит ее презирать своего мужа, и она будет очень несчастна. С моральной точки зрения я не в восторге от вашего великого самопожертвования. Даже и для начала оно очень слабо. Кроме того, почему вы думаете, что Гетти не плавает в настоящий момент в каком-нибудь мельничном пруду среди белых лилий, как Офелия?

 -- Это невыносимо, Гарри! Вы надо всем издеваетесь, а потом подсказываете самые серьезные трагедии. Теперь мне жаль, что я вам рассказал. Мне все равно, что вы там ни говорите. Я знаю, что был прав. Бедная Гетти! Когда я верхом проезжал мимо фермы сегодня утром, я видел в окне ее бледное, подобное жасмину, личико.

 -- Будем больше говорить об этом, и не пытайтесь убедить меня, что первое доброе дело, которое я сделал за многие годы, первое маленькое самопожертвование, когда-либо мною испытанное, на самом деле оказывается грехом. Я хочу стать лучше. Я уже делаюсь лучше... Расскажите мне что-нибудь о себе. Что в городе? Я уже несколько дней не был в клубе.

 -- Там все еще обсуждают исчезновение бедного Бэзиля.

 -- Я думал, это уже успело наскучить, -- сказал Дориан, наливая себе вина и слегка хмуря брови.

 -- Милый мой, да ведь об этом говорят всего только шесть недель, а наша публика не в силах делать более одного умственного усилия в три месяца для приискания темы разговора. Однако же последнее время ей повезло. У нее был мой развод и самоубийство Алана Кэмпбелля. А теперь еще и таинственное исчезновение знаменитого художника. Сыскное отделение все еще настаивает на том, что человек в сером пальто, выехавший со станции Виктория с поездом в двенадцать часов ночи 9 ноября, и был несчастный Бэзиль, а французская полиция заявляет, что Бэзиль вовсе не приезжал в Париж. Пожалуй, недели через две мы услышим, что его видали в Сан-Франциско. Как это ни странно, но это так: всех исчезнувших людей почему-то видят в Сан-Франциско. По всем вероятиям, это очаровательный город, обладающий всеми прелестями грядущего мира.

 -- А по-вашему, что случилось с Бэзилем? -- спросил Дориан, поднося стакан бургонского к свету и сам удивляясь спокойствию, с которым говорил на эту тему.

 -- Не имею ни малейшего представления. Если Бэзилю вздумалось скрыться, так уж не мое дело вмешиваться. Если же он умер, то я не хочу о нем вспоминать. Смерть -- единственная вещь, приводящая меня в ужас. Я ненавижу ее.

 -- Почему? -- усталым голосом спросил младший из собеседников.

 -- Потому, -- ответил лорд Генри, водя перед носом флаконом с нюхательной солью: -- что все можно пережить в наши дни, кроме смерти. Смерть и пошлость -- два единственных явления XIX века, которым еще не найдено объяснения... Пойдем пить кофе в концертную залу, Дориан. Вы должны поиграть мне Шопена. Человек, с которым убежала моя жена, чудесно играл Шопена. Бедная Виктория! Я был к ней очень привязан. Дом без нее стал довольно скучным. Конечно, семейная жизнь -- это только привычка, скверная привычка. Но человек всегда жалеет даже о потере самых скверных своих привычек. Может быть, о них-то больше всего и сокрушаются. Это такая существенная часть каждой человеческой личности.

 Дориан ничего не ответил, но, встав, перешел в соседнюю комнату, сел за рояль, и пальцы его забегали по клавишам. Когда был подан кофе, Дориан остановился и, посмотрев на лорда Генри, спросил:

 -- Гарри, а не приходило вам в голову, что Бэзиль был убит?

 Лорд Генри зевнул.

 -- Бэзиль был очень популярен и всегда носил дешевые часы. Зачем же кому-нибудь было его убивать? Он был недостаточно остроумен, чтобы иметь врагов. Правда, у него был удивительный талант к живописи. Но человек может писать, как Веласкез, и все-таки быть невозможно-скучным. Бэзиль же, право, был довольно-таки скучноват. Он только раз заинтересовал меня, много лет тому назад, когда он признался мне, как он вас безумно обожал, и что вы были преобладающим мотивом в его творчестве.

 -- Я очень любил Бэзиля, -- сказал Дориан с оттенком печали в голосе. -- Но нет ли предположений, что он был убит?

 -- О, да, некоторые газеты пишут про это. Но это маловероятно. Я знаю, в Париже есть ужасные притоны, но Бэзиль ведь не такой был человек, чтобы их посещать. Он не был любопытен. Это был его главный недостаток.

 -- Что бы вы сказали, Гарри, если б я признался вам, что я убил Бэзиля? -- сказал Дориан. И, произнося эти слова, он внимательно следил за выражением лица лорда Генри.

 -- Я сказал бы, мой друг, что вы позируете в такой роли, которая к вам совершенно не подходит. Всякое преступление -- пошло, точно так же, как всякая пошлость есть преступление. В вас нет задатков убийцы, Дориан. Мне не хочется задевать ваше самолюбие, но, уверяю вас, это так. Преступление свойственно лишь низшим классам. И я их за это ничуть не виню. Мне кажется, что для них преступление -- то же самое, что для нас искусство -- просто-напросто средство испытать необычайные ощущения.

 -- Средство испытать необычайные ощущения? Так вы думаете, что человек, совершивший убийство, в состоянии совершить его вторично? Не говорите мне этого.

 -- О! все становится удовольствием, если часто его повторять, -- воскликнул, смеясь, лорд Генри. -- Это одна из важнейших тайн жизни. Но мне все-таки кажется, что убийство всегда -- заблуждение. Никогда не надо делать того, о чем нельзя рассказывать после обеда. Но забудем о Бэзиле. Мне очень хотелось бы поверить, что он кончил так романтично, как вы предполагаете; но я не могу. По всей вероятности, он просто-напросто упал с омнибуса в Сену, и кондуктор замял всю историю. Да; по-моему, его конец был таков. Я себе представляю его, как он лежит на спине под этими мутно-зелеными волнами, а тяжелые баржи проплывают над ним, и длинные водоросли запутались у него в волосах. Знаете что? Мне кажется, он уж больше ничего порядочного не мог бы написать. За последние десять лет его работы очень ослабели.

 Дориан вздохнул, а лорд Генри перешел через комнату и начал гладить головку редкостного явского попугая, большой серой птицы, с розовым гребешком и розовым хвостом, балансировавшей на бамбуковой жердочке. Как только его тонкие пальцы коснулись птицы, она опустила белую пену сморщенных век на черные стеклянные глаза и начала равномерно качаться взад и вперед.

 -- Да, -- продолжал лорд Генри, оборачиваясь и доставая из кармана платок: -- его картины стали никуда негодны. Казалось, он что-то потерял. Он потерял идеал. Когда вы с ним перестали дружить, он перестал быть великим художником. Отчего вы разошлись? Должно быть, он страшно надоел вам. Если так, то он вам этого никогда не простил. Такова привычка всех надоедливых людей. Кстати, куда девался тот удивительный портрет, который он с вас написал? Кажется, я никогда не видел его с тех пор, как он был закончен. Ах, да! Помню, вы рассказывали мне много лет назад, что вы его послали в Сельби, и что его не то затеряли, не то украли по дороге. Вы его не отыскали? Как жаль! Это был настоящий шедевр. Помню, я хотел его купить. Как жаль, что я не купил его. Это было лучшее творение Бэзиля. После того, его творчество было все время какой-то странной смесью плохой живописи и добрых намерений, которая всегда дает человеку право называться типичным английским художником. Вы не объявляли о пропаже? Вы должны были это сделать.

 -- Я забыл, -- сказал Дориан. -- Должно быть, объявлял. Но мне никогда не нравился этот портрет. Теперь я жалею, что позировал для него. Одно воспоминание о нем для меня отвратительно. Зачем вы о нем говорите? Он всегда напоминал мне эти странные строки из какой-то пьесы -- кажется, из "Гамлета":

 ...Словно образ печали,

 Лицо, лишенное сердца...

 Да: вот он что напоминал.

 Лорд Генри засмеялся.

 -- Если человек относится к жизни как художник, то его ум у него в сердце, -- ответил он, опускаясь в кресло.

 Дориан Грей покачал головой и взял несколько мягких аккордов на рояле.

 -- Словно образ печали, -- повторял он: -- лицо, лишенное сердца.

 Лорд Генри откинулся в кресле и посмотрел на него полузакрытыми глазами.

 -- Кстати, Дориан, -- сказал он после паузы, -- какая польза человеку, если он обретет весь мир и, -- как это говорится? -- теряет душу?

 Музыка резко оборвалась, и Дориан Грей вздрогнул, смотря в упор на своего друга.

 -- Почему вы меня об этом спрашиваете, Гарри?