Capítulo 2 de 12

Таинственный сад

Аристид Валантен, начальник парижской полиции, опаздывал к обеду, и кое-кто из гостей прибыл раньше хозяина. Впрочем, их успокоил его доверенный слуга Иван — старик со шрамом и лицом почти таким же серым, как его усы, — вечно восседавший за столиком в передней, увешанной оружием. Дом Валантена был, пожалуй, столь же своеобразен и знаменит, как и его владелец. Это было старинное здание с высокими стенами и рослыми тополями, чуть ли не свешивавшимися над Сеной; но всё своеобразие — а быть может, и полицейская ценность — его архитектуры заключалось в том, что из дома не было иного выхода, кроме этой парадной двери, которую стерегли Иван и оружейный склад. Сад был обширен и затейлив, и из дома в него вело множество дверей. Но из самого сада выхода в окружающий мир не было; кругом тянулась высокая, гладкая, неприступная стена с особыми шипами наверху — недурное место, чтобы поразмыслить, для человека, которого поклялась убить добрая сотня преступников.

Как объяснил гостям Иван, хозяин звонил и предупредил, что задержится на десять минут. По правде говоря, он отдавал последние распоряжения насчёт казней и прочих неприятных дел; и хотя обязанности эти были ему до глубины души отвратительны, он неизменно исполнял их с точностью. Беспощадный в преследовании преступников, он был весьма мягок в вопросах их наказания. С тех пор как он встал во главе французских — да и во многом европейских — полицейских порядков, своё огромное влияние он с честью употреблял на смягчение приговоров и очищение тюрем. Он был одним из тех великих французских вольнодумцев-гуманистов; и беда их одна: они делают милосердие даже холоднее правосудия.

Когда Валантен явился, он был уже одет в чёрное, с красной розеткой в петлице — изящная фигура, тёмная борода уже тронута сединой. Он прошёл через весь дом прямо в свой кабинет, выходивший окнами на угодья позади дома. Садовая дверь была отворена, и, тщательно заперев свою шкатулку на положенное ей служебное место, он несколько секунд постоял у открытой двери, глядя в сад. Острый серп луны сражался с летящими лоскутьями и клочьями бури, и Валантен взирал на неё с задумчивостью, необычной для столь научных натур, как его собственная. Быть может, такие научные натуры обладают неким душевным предчувствием самой грозной загадки своей жизни. Как бы то ни было, от подобного мистического настроения он быстро оправился, ибо знал, что опаздывает и что гости его уже начали съезжаться. Едва он вошёл в гостиную, беглого взгляда было достаточно, чтобы убедиться: главного гостя, во всяком случае, здесь ещё нет. Он увидел все прочие опоры этого небольшого собрания; он увидел лорда Гэллоуэя, английского посла — вспыльчивого старика с румяным, как яблоко, лицом, при голубой ленте ордена Подвязки. Он увидел леди Гэллоуэй, тонкую и хрупкую, как ниточка, с серебристыми волосами и лицом чутким и надменным. Он увидел её дочь, леди Маргарет Грэм, бледную и хорошенькую девушку с эльфийским лицом и волосами цвета меди. Он увидел герцогиню Мон-Сен-Мишель, черноокую и пышную, а при ней двух её дочерей, тоже чернооких и пышных. Он увидел доктора Саймона, типичного французского учёного, в очках, с остроконечной каштановой бородкой и лбом, исчерченным теми параллельными морщинами, что служат карой за высокомерие, ибо появляются от постоянного вздёргивания бровей. Он увидел отца Брауна из Кобхоула, что в Эссексе, с которым недавно познакомился в Англии. Он увидел — и, пожалуй, с бо́льшим интересом, чем всех остальных, — высокого человека в мундире, который поклонился Гэллоуэям, не встретив особенно сердечного ответа, и теперь в одиночестве направлялся засвидетельствовать почтение хозяину. Это был командор О'Брайен из Французского иностранного легиона. Стройная, хотя и несколько самоуверенная фигура, гладко выбритый, темноволосый, с голубыми глазами, он, как и подобает офицеру этого прославленного полка победоносных неудачников и удачливых самоубийц, имел вид разом лихой и меланхолический. По рождению он был ирландским дворянином и с детства знавал Гэллоуэев — в особенности Маргарет Грэм. Он покинул родину после какого-то краха из-за долгов, а теперь выражал полную свою свободу от британского этикета тем, что расхаживал в мундире, при сабле и шпорах. Когда он поклонился семейству посла, лорд и леди Гэллоуэй сдержанно кивнули, а леди Маргарет отвела глаза.

Но по каким бы старым причинам эти люди ни могли интересоваться друг другом, их именитого хозяина они интересовали мало. По крайней мере, ни один из них не был в его глазах гостем этого вечера. Валантен по особым соображениям ожидал человека всемирной славы, чью дружбу он приобрёл во время одного из своих великих сыщицких турне и триумфов в Соединённых Штатах. Он ожидал Джулиуса К. Брейна, того самого мультимиллионера, чьи колоссальные и даже сокрушительные пожертвования на мелкие религии дали столько лёгкой потехи и ещё более лёгкой торжественности американским и английским газетам. Никто толком не мог разобрать, был ли мистер Брейн атеистом, или мормоном, или христианским учёным; но он готов был лить деньги в любой умственный сосуд, лишь бы сосуд этот был непроверенным. Одним из его коньков было ожидание американского Шекспира — конёк, требующий большего терпения, чем рыбная ловля. Он восхищался Уолтом Уитменом, но полагал, что Люк П. Таннер из Парижа, штат Пенсильвания, куда «прогрессивнее» Уитмена. Ему нравилось всё, что он считал «прогрессивным». Валантена он считал «прогрессивным», чем наносил ему тяжкую обиду.

Внушительное появление Джулиуса К. Брейна в комнате прозвучало решительно, точно обеденный звонок. Он обладал тем великим свойством, каким мало кто из нас может похвастаться: его присутствие было столь же весомо, как и его отсутствие. Это был огромный детина, такой же толстый, как и высокий, весь в чёрном вечернем платье, без единого проблеска — ни часовой цепочки, ни кольца. Волосы у него были белые и, на немецкий манер, гладко зачёсанные назад; лицо красное, свирепое и херувимское, а под нижней губой — тёмный клочок бородки, придававший этому в остальном младенческому облику нечто театральное и даже мефистофельское. Впрочем, недолго этот салон разглядывал знаменитого американца; его опоздание уже успело обернуться домашним затруднением, и его со всей поспешностью препроводили в столовую под руку с леди Гэллоуэй.

Кроме одного, Гэллоуэи были достаточно приветливы и непринуждённы. Покуда леди Маргарет не брала под руку этого авантюриста О'Брайена, отец её был вполне доволен; а она этого и не сделала — чинно вошла в столовую с доктором Саймоном. Тем не менее старый лорд Гэллоуэй был беспокоен и почти груб. За обедом он держался достаточно дипломатично, но когда за сигарами трое мужчин помоложе — доктор Саймон, священник Браун и предосудительный О'Брайен, изгнанник в чужеземном мундире, — все разбрелись, чтобы присоединиться к дамам или покурить в оранжерее, тогда английский дипломат сделался и вправду весьма недипломатичен. Каждые шестьдесят секунд его жалила мысль, что негодяй О'Брайен, чего доброго, как-нибудь подаёт знаки Маргарет; каким образом — он и вообразить не пытался. Он остался за кофе с Брейном, седым янки, верившим во все религии, и Валантеном, поседелым французом, не верившим ни в одну. Они могли спорить друг с другом, но ни тот, ни другой не мог обратиться к нему. Спустя некоторое время эта «прогрессивная» словесная перепалка достигла предела скуки; лорд Гэллоуэй тоже поднялся и отправился в гостиную. Минут шесть-восемь он плутал по длинным коридорам, пока не услышал высокий, наставительный голос доктора, затем глухой голос священника, а следом — общий смех. Они тоже, подумал он с проклятием, наверное, спорят о «науке и религии». Но едва он отворил дверь салона, он увидел лишь одно — он увидел то, чего там не было. Он увидел, что командора О'Брайена нет и что леди Маргарет тоже нет.

Раздражённо поднявшись из гостиной, как прежде из столовой, он снова затопал по коридору. Мысль защитить дочь от ирландско-алжирского бездельника стала для него чем-то главным и даже безумным. Направляясь в заднюю часть дома, где помещался кабинет Валантена, он с изумлением встретил дочь, которая пронеслась мимо с бледным, презрительным лицом — второй загадкой. Если она была с О'Брайеном, то где же О'Брайен? Если же она была не с О'Брайеном, то где она была? С каким-то старческим и страстным подозрением он ощупью пробрался в тёмные закоулки особняка и в конце концов отыскал чёрный ход, выводивший в сад. Луна своим ятаганом уже вспорола и отбросила прочь все обрывки бури. Серебристый свет озарял все четыре угла сада. Высокая фигура в синем шагала через лужайку к двери кабинета; отблеск залитого луной серебра на выпушке выдавал в ней командора О'Брайена.

Он скрылся сквозь стеклянную дверь в доме, оставив лорда Гэллоуэя в неописуемом расположении духа — разом язвительном и смутном. Синий с серебром сад, точно театральная декорация, словно бы дразнил его всей той властной нежностью, против которой воевала его светская власть. Длина и грация ирландского шага бесили его, будто он был не отцом, а соперником; лунный свет сводил его с ума. Он был словно волшебством пойман в западню сада трубадуров, в сказочную страну Ватто; и, желая стряхнуть с себя эти любовные глупости словом, он живо зашагал вслед за своим врагом. Сделав это, он споткнулся о какое-то дерево или камень в траве; поглядел на него сперва с досадой, а затем — во второй раз — с любопытством. В следующий миг луна и высокие тополя узрели необычайное зрелище — пожилого английского дипломата, что бежал во всю прыть и на бегу не то кричал, не то ревел.

Его хриплые вопли вызвали к двери кабинета бледное лицо — сияющие очки и озабоченный лоб доктора Саймона, расслышавшего первые внятные слова вельможи. Лорд Гэллоуэй кричал: «Труп в траве — окровавленный труп!» О'Брайен, стало быть, окончательно лишился рассудка.

— Надо немедленно сказать Валантену, — проговорил доктор, когда тот сбивчиво описал всё, что отважился осмотреть. — Какое счастье, что он здесь. — И едва он это произнёс, как в кабинет, привлечённый криком, вошёл сам великий сыщик. Забавно было наблюдать его характерное превращение; он явился с обыкновенной озабоченностью хозяина и джентльмена, опасаясь, не занемог ли кто-нибудь из гостей или слуг. Когда же ему сообщили кровавый факт, вся его серьёзность мгновенно обратилась в оживлённую деловитость; ибо это, как ни внезапно и ни ужасно было, составляло его ремесло.

— Странно, господа, — сказал он, когда они торопливо выходили в сад, — что я гонялся за тайнами по всей земле, а теперь одна из них взяла да и поселилась у меня на заднем дворе. Но где же это место? — Через лужайку они шли уже не так легко, ибо с реки начал подниматься лёгкий туман; но под водительством потрясённого Гэллоуэя они отыскали тело, утопавшее в густой траве, — тело очень высокого и широкоплечего мужчины. Он лежал ничком, так что видно было лишь, что его широкие плечи облечены в чёрное сукно, а большая голова лысая, если не считать одной-двух прядей каштановых волос, прилипших к черепу, словно мокрые водоросли. Алая змейка крови выползала из-под уткнувшегося в землю лица.

— По крайней мере, — сказал Саймон с глубокой и странной интонацией, — он не из наших гостей.

— Осмотрите его, доктор, — довольно резко воскликнул Валантен. — Быть может, он ещё не мёртв.

Доктор наклонился.

— Он ещё не совсем остыл, но, боюсь, мёртв он вполне достаточно, — ответил он. — Помогите-ка мне его приподнять.

Они осторожно приподняли тело на дюйм от земли, и все сомнения в том, что он действительно мёртв, разрешились разом и жутко. Голова отвалилась. Она была полностью отделена от тела; тот, кто перерезал ему горло, ухитрился рассечь и шею. Даже Валантен был слегка потрясён.

— Должно быть, он был силён, как горилла, — пробормотал он.

Не без содрогания, хотя он и привык к анатомическим уродствам, доктор Саймон поднял голову. Шея и подбородок были слегка изрезаны, но лицо осталось почти нетронутым. Это было грузное, жёлтое лицо, разом впалое и одутловатое, с ястребиным носом и тяжёлыми веками — лицо порочного римского императора, с, быть может, отдалённой примесью императора китайского. Все присутствующие взирали на него с самым холодным взором неведения. Ничего иного об этом человеке отметить было нельзя, разве что, приподнимая тело, они увидели под ним белый отблеск манишки, запятнанной красным отблеском крови. Как сказал доктор Саймон, человек этот вовсе не был из их числа. Но он вполне мог пытаться к нему присоединиться, ибо явился одетым как раз для такого случая.

Валантен опустился на четвереньки и с самым пристальным профессиональным вниманием осмотрел траву и землю ярдов на двадцать вокруг тела; менее умело ему помогал доктор и совсем уж бестолково — английский лорд. Ползание их не вознаградилось ничем, кроме нескольких прутиков, надломленных или изрубленных на совсем короткие кусочки, которые Валантен на мгновение поднял, разглядел и отшвырнул прочь.

— Прутики, — сказал он мрачно, — прутики да совершенно незнакомый человек с отрезанной головой; вот и всё, что есть на этой лужайке.

Настала почти жуткая тишина, а затем вконец расстроенный Гэллоуэй резко вскрикнул:

— Кто это? Кто это там, у садовой стены?

Маленькая фигурка с нелепо большой головой неверной поступью приближалась к ним в озарённой луной дымке; на миг она показалась гоблином, но обернулась безобидным маленьким священником, которого они оставили в гостиной.

— Послушайте, — кротко сказал он, — а ведь у этого сада нет ворот, вы знаете.

Чёрные брови Валантена слегка сдвинулись в раздражении, как это по привычке случалось всякий раз при виде сутаны. Но он был человеком слишком справедливым, чтобы отрицать уместность замечания.

— Вы правы, — сказал он. — Прежде чем выяснять, как его убили, нам, пожалуй, придётся выяснить, как он вообще здесь оказался. А теперь слушайте меня, господа. Если это можно сделать без ущерба для моего положения и долга, мы, полагаю, все согласимся, что кое-какие громкие имена лучше в это дело не впутывать. Здесь дамы, господа, и здесь иностранный посол. Если нам придётся объявить это преступлением, то и расследовать надлежит как преступление. Но до тех пор я могу поступать по собственному усмотрению. Я глава полиции; я столь публичное лицо, что могу позволить себе действовать негласно. Видит Бог, я прежде очищу от подозрений всех своих гостей, чем призову своих людей искать кого-то ещё. Господа, честью прошу, никто из вас не покинет дома до завтрашнего полудня; спальни найдутся для всех. Саймон, вы, кажется, знаете, где отыскать моего человека, Ивана, в прихожей; ему можно довериться. Скажите ему, чтобы поставил другого слугу на караул и немедленно шёл ко мне. Лорд Гэллоуэй, вы, безусловно, лучше всех сумеете сообщить дамам о случившемся и предотвратить панику. Им тоже придётся остаться. Мы с отцом Брауном побудем при теле.

Когда в Валантене заговаривал этот командирский дух, ему повиновались, как звуку горна. Доктор Саймон прошёл в оружейную и вытолкнул оттуда Ивана, личного сыщика при сыщике общественном. Гэллоуэй отправился в гостиную и сообщил страшную весть достаточно тактично, так что к тому времени, когда все собрались, дамы были уже и встревожены, и успокоены. Тем временем добрый священник и добрый атеист стояли в изголовье и в ногах мертвеца, неподвижные в лунном свете, точно символические изваяния двух своих философий смерти.

Иван, доверенный человек со шрамом и усами, вылетел из дома, как пушечное ядро, и помчался через лужайку к Валантену, как пёс к хозяину. Его мертвенное лицо совсем оживилось от азарта этой домашней детективной истории, и с почти неприятным рвением он попросил у хозяина позволения осмотреть останки.

— Хорошо, взгляни, коли хочешь, Иван, — сказал Валантен, — только не мешкай. Нам нужно идти в дом и разобраться со всем этим.

Иван приподнял голову — и едва не выронил её.

— Ба, — выдохнул он, — да это... нет, не может быть. Вы знаете этого человека, сударь?

— Нет, — равнодушно ответил Валантен. — Пойдёмте-ка лучше в дом.

Вдвоём они перенесли труп на диван в кабинете, а затем все направились в гостиную.

Сыщик спокойно, без малейших колебаний уселся за письменный стол; но взгляд его был железным взглядом судьи на выездной сессии. Он быстро набросал несколько заметок на лежащем перед ним листе, а затем коротко спросил:

— Все здесь?

— Нет мистера Брейна, — сказала герцогиня Мон-Сен-Мишель, оглядываясь.

— Нет, — произнёс лорд Гэллоуэй хриплым, резким голосом. — И нет, кажется, мистера Нила О'Брайена. Я видел, как этот джентльмен прогуливался по саду, когда труп ещё не остыл.

— Иван, — сказал сыщик, — ступай приведи майора О'Брайена и мистера Брейна. Мистер Брейн, я знаю, докуривает сигару в столовой; майор О'Брайен, кажется, расхаживает по оранжерее. Впрочем, не уверен.

Верный слуга метнулся из комнаты, и, прежде чем кто-либо успел шевельнуться или произнести слово, Валантен продолжил с прежней солдатской стремительностью изложения.

— Всем здесь известно, что в саду обнаружен мертвец, у которого голова начисто отсечена от тела. Доктор Саймон, вы его осматривали. Как вы полагаете, чтобы вот так перерезать человеку горло, нужна большая сила? Или, быть может, достаточно очень острого ножа?

— Я бы сказал, что ножом этого вовсе не сделать, — ответил бледный доктор.

— Есть ли у вас какое-нибудь предположение, — продолжал Валантен, — насчёт орудия, которым это можно было бы совершить?

— В пределах современных вероятностей — право, нет, — сказал доктор, страдальчески изогнув брови. — Даже неуклюже перерубить шею нелегко, а тут разрез был очень чистый. Такое можно сделать боевым топором, или старинной секирой палача, или старым двуручным мечом.

— Но, помилуйте! — почти в истерике вскричала герцогиня, — здесь и в помине нет никаких двуручных мечей и боевых топоров.

Валантен всё ещё был занят лежащим перед ним листом.

— Скажите, — произнёс он, продолжая быстро писать, — можно ли было сделать это длинной французской кавалерийской саблей?

В дверь негромко постучали, и этот стук по какой-то необъяснимой причине заледенил у всех кровь, точно стук в «Макбете». Среди этой оцепенелой тишины доктор Саймон сумел выговорить:

— Сабля... да, полагаю, сабля могла бы.

— Благодарю, — сказал Валантен. — Войди, Иван.

Доверенный Иван отворил дверь и ввёл майора Нила О'Брайена, которого наконец отыскал вновь мерившим шагами сад.

Ирландский офицер остановился на пороге, растрёпанный и вызывающий.

— Что вам от меня нужно? — воскликнул он.

— Прошу вас, садитесь, — сказал Валантен ровным, приветливым тоном. — Позвольте, на вас нет шпаги. Где она?

— Я оставил её на столе в библиотеке, — ответил О'Брайен, чей ирландский выговор в смятении стал заметнее. — Она мне мешала, она...

— Иван, — сказал Валантен, — пойди, будь добр, принеси шпагу майора из библиотеки. — Затем, когда слуга исчез: — Лорд Гэллоуэй говорит, что видел, как вы выходили из сада как раз перед тем, как он нашёл труп. Что вы делали в саду?

Майор беспечно рухнул в кресло.

— О, — вскричал он с чистейшим ирландским выговором, — луной любовался. Наедине с природой, дружище.

Наступила тяжёлая, затяжная тишина, и под конец снова раздался этот ничтожный и жуткий стук. Иван появился снова, неся пустые стальные ножны.

— Вот всё, что я нашёл, — сказал он.

— Положи на стол, — сказал Валантен, не поднимая глаз.

В комнате повисло нечеловеческое молчание — вроде того моря нечеловеческого молчания вокруг скамьи осуждённого убийцы. Слабые восклицания герцогини давно уже смолкли. Раздутая ненависть лорда Гэллоуэя была утолена и даже поостыла. Голос, который прозвучал, был совершенно неожиданным.

— Кажется, я могу вам объяснить, — воскликнула леди Маргарет тем ясным, дрожащим голосом, каким мужественная женщина говорит на людях. — Я могу объяснить, что мистер О'Брайен делал в саду, раз уж сам он обречён на молчание. Он просил меня выйти за него замуж. Я отказала; я сказала, что при обстоятельствах моей семьи не могу дать ему ничего, кроме уважения. Это его немного рассердило; кажется, моё уважение он не слишком высоко ценил. Не знаю, — прибавила она с довольно бледной улыбкой, — дорого ли оно ему теперь. Ибо теперь я предлагаю его вновь. Я где угодно поклянусь, что он никогда не совершал ничего подобного.

Лорд Гэллоуэй придвинулся к дочери и запугивал её тем, что ему казалось вполголоса.

— Придержи язык, Мэгги, — сказал он громовым шёпотом. — Зачем ты выгораживаешь этого малого? Где его шпага? Где его проклятая кавалерийская...

Он осёкся под тем странным взглядом, каким смотрела на него дочь, — взглядом, что и вправду был зловещим магнитом для всей компании.

— Старый ты глупец! — сказала она тихо, без всякого притворного благочестия, — что, по-твоему, ты пытаешься доказать? Говорю тебе: этот человек был невинен, покуда был со мной. Но если бы он и не был невинен, он всё равно был со мной. Если он убил человека в саду, то кто это увидел бы — кто, по меньшей мере, знал бы? Неужто ты так ненавидишь Нила, что готов поставить под удар родную дочь...

Леди Гэллоуэй вскрикнула. Все остальные сидели, содрогаясь от прикосновения тех сатанинских трагедий, что издавна разыгрывались между влюблёнными. Они видели гордое, белое лицо шотландской аристократки и её возлюбленного, ирландского авантюриста, точно старинные портреты в тёмном доме. Долгое молчание было полно смутных исторических воспоминаний об убитых мужьях и коварных любовниках.

Посреди этой болезненной тишины простодушный голос произнёс:

— А сигара была очень длинная?

Поворот мысли оказался столь неожиданным, что всем пришлось оглянуться, чтобы понять, кто заговорил.

— Я хочу сказать, — раздалось из угла комнаты от маленького отца Брауна, — я хочу сказать, та сигара, которую докуривает мистер Брейн. Она, кажется, чуть ли не длиной с трость.

Несмотря на неуместность, в лице Валантена, когда он поднял голову, читалось не только раздражение, но и согласие.

— Совершенно верно, — резко заметил он. — Иван, ступай ещё раз узнай насчёт мистера Брейна и немедленно приведи его сюда.

Едва фактотум затворил дверь, Валантен обратился к девушке с совершенно новой серьёзностью.

— Леди Маргарет, — сказал он, — все мы, я уверен, испытываем и благодарность, и восхищение перед вашим поступком — тем, что вы возвысились над своим меньшим достоинством и объяснили поведение майора. Но остаётся пробел. Лорд Гэллоуэй, как я понимаю, встретил вас, когда вы шли из кабинета в гостиную, и лишь несколькими минутами позже он застал в саду майора, всё ещё расхаживавшего там.

— Не забывайте, — ответила Маргарет с лёгкой иронией в голосе, — что я только что ему отказала, так что едва ли мы вернулись бы обратно под руку. Он всё же джентльмен; он замешкался позади — и оттого попал под обвинение в убийстве.

— В эти-то немногие мгновения, — мрачно сказал Валантен, — он и вправду мог бы...

Стук раздался снова, и Иван просунул в дверь своё изуродованное шрамом лицо.

— Прошу прощения, сударь, — сказал он, — но мистер Брейн покинул дом.

— Покинул! — вскричал Валантен и впервые поднялся на ноги.

— Ушёл. Улизнул. Испарился, — ответил Иван с шутливым французским остроумием. — Шляпа его и пальто тоже исчезли, а вдобавок ко всему я вам вот что скажу. Я выбежал из дома отыскать хоть какие-нибудь его следы — и нашёл один, да ещё какой большой.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Валантен.

— Сейчас покажу, — сказал слуга и появился снова со сверкающей обнажённой кавалерийской саблей, запятнанной кровью у острия и по лезвию. Все в комнате уставились на неё, точно на удар молнии; но опытный Иван продолжал совершенно спокойно:

— Я нашёл её, — сказал он, — брошенной в кустах, ярдах в пятидесяти вверх по дороге на Париж. Иными словами, я нашёл её как раз там, куда ваш почтенный мистер Брейн зашвырнул её, когда пустился наутёк.

Снова наступило молчание, но иного рода. Валантен взял саблю, осмотрел её, поразмыслил с непритворной сосредоточенностью, а затем повернул к О'Брайену почтительное лицо.

— Майор, — сказал он, — мы полагаемся на вас, что вы всегда предъявите это оружие, если оно понадобится для полицейского осмотра. А пока, — прибавил он, с звоном вгоняя сталь в ножны, — позвольте вернуть вам вашу шпагу.

При виде этого воинского символического жеста собравшиеся едва удержались от рукоплесканий.

Для Нила О'Брайена этот жест и вправду стал поворотным мгновением всей жизни. К тому времени, как он снова бродил по таинственному саду в утренних красках, трагическая безнадёжность его обычного вида спала с него; он был человеком, у которого немало причин для счастья. Лорд Гэллоуэй оказался джентльменом и принёс ему извинения. Леди Маргарет была чем-то бо́льшим, чем леди, — по крайней мере, женщиной, и, пожалуй, дала ему нечто бо́льшее, чем извинения, когда они блуждали среди старых клумб до завтрака. Всё общество сделалось беспечнее и человечнее, ибо, хотя загадка смерти оставалась, бремя подозрения спало со всех и умчалось в Париж вместе с загадочным миллионером — человеком, которого они едва знали. Дьявол был изгнан из дома — он изгнал себя сам.

И всё же загадка оставалась; и когда О'Брайен опустился на садовую скамью подле доктора Саймона, этот проницательно-научный человек тотчас же вернулся к ней. Впрочем, много ли выудишь у О'Брайена, чьи мысли были заняты вещами куда приятнее.

— Не могу сказать, чтобы меня это сильно занимало, — откровенно признался ирландец, — тем более что теперь всё, кажется, довольно ясно. Очевидно, Брейн за что-то ненавидел этого незнакомца; заманил его в сад и убил моей шпагой. Затем бежал в город, отшвырнув по пути шпагу. Кстати, Иван говорит мне, что у мертвеца в кармане был янки-доллар. Значит, он был земляком Брейна, и это, похоже, всё решает. Никаких трудностей в этом деле я не вижу.

— Тут пять колоссальных трудностей, — спокойно сказал доктор, — словно высокие стены внутри стен. Поймите меня верно. Я не сомневаюсь, что это сделал Брейн; его бегство, полагаю, это и доказывает. Но вот как он это сделал. Первая трудность: зачем человеку убивать другого громоздкой саблей, когда его почти можно убить перочинным ножиком и сунуть его обратно в карман? Вторая трудность: почему не было ни шума, ни крика? Разве обыкновенно человек смотрит, как на него надвигаются, размахивая ятаганом, и не издаёт ни звука? Третья трудность: слуга весь вечер караулил парадную дверь; а в сад Валантена и крыса нигде не проберётся. Как мертвец попал в сад? Четвёртая трудность: при тех же условиях — как Брейн выбрался из сада?

— А пятая, — сказал Нил, не отрывая глаз от английского священника, что медленно шёл по дорожке.

— Пустяк, полагаю, — сказал доктор, — но, по-моему, пустяк странный. Когда я впервые увидел, как была рассечена голова, я предположил, что убийца ударил не раз. Но при осмотре я обнаружил множество порезов на срезе шеи; иными словами, они были нанесены уже после того, как голова отделилась. Неужто Брейн ненавидел своего врага так дьявольски, что стоял и кромсал саблей его тело при луне?

— Ужасно! — сказал О'Брайен и содрогнулся.

Маленький священник, Браун, подошёл, пока они говорили, и с присущей ему застенчивостью дождался, пока они кончат. Затем он неловко сказал:

— Послушайте, простите, что перебиваю. Но меня послали сообщить вам новость!

— Новость? — повторил Саймон и как-то болезненно уставился на него сквозь очки.

— Да, мне очень жаль, — кротко сказал отец Браун. — Знаете, произошло ещё одно убийство.

Оба сидевших на скамье вскочили, и скамья закачалась.

— И, что ещё удивительнее, — продолжал священник, устремив тусклый взгляд на рододендроны, — того же омерзительного рода; снова обезглавливание. Вторую голову нашли — она и вправду истекала кровью прямо в реку, в нескольких ярдах вдоль той же дороги Брейна на Париж; так что предполагают, будто он...

— Боже правый! — воскликнул О'Брайен. — Неужели Брейн — маньяк?

— Бывают американские вендетты, — бесстрастно сказал священник. И прибавил: — Вас просят пройти в библиотеку и взглянуть.

Комендант О'Брайен последовал за остальными к месту дознания, чувствуя решительную дурноту. Как солдат, он питал отвращение ко всей этой скрытной резне; где предел этим неистовым усечениям? Сперва отсекли одну голову, потом другую; в данном случае (с горечью говорил он себе) неверно, что одна голова хорошо, а две лучше. Проходя через кабинет, он едва не пошатнулся от чудовищного совпадения. На столе Валантена лежало цветное изображение ещё одной окровавленной головы — и это была голова самого Валантена. Присмотревшись вторично, он понял, что это всего лишь националистическая газетёнка под названием «Гильотина», которая всякую неделю изображала кого-нибудь из своих политических противников с закатившимися глазами и искажёнными чертами тотчас после казни; ибо Валантен слыл заметным антиклерикалом. Но О'Брайен был ирландцем, наделённым своего рода целомудрием даже в грехах; и всё в нём восставало против той великой жестокости ума, что присуща лишь Франции. Он ощущал Париж как единое целое — от гротескных фигур на готических церквах до грубых карикатур в газетах. Он вспоминал исполинские шутки Революции. Он видел весь город как одну безобразную энергию — от кровавого наброска на столе Валантена и до того места, где над горой и лесом химер великий дьявол скалится на Нотр-Дам.

Библиотека была длинной, низкой и тёмной; свет, проникавший в неё, пробивался из-под опущенных штор и ещё хранил румяный оттенок утра. Валантен и его слуга Иван поджидали их в дальнем конце длинного, слегка покатого стола, на котором покоились бренные останки, казавшиеся в полумраке огромными. Большая чёрная фигура и жёлтое лицо человека, найденного в саду, встретили их, по существу, неизменными. Рядом лежала вторая голова, выловленная тем утром из речных камышей, — с неё струилась и капала вода; люди Валантена всё ещё пытались отыскать остальную часть этого второго трупа, предполагая, что она уплыла по течению. Отец Браун, который, казалось, ничуть не разделял чувствительности О'Брайена, подошёл ко второй голове и с моргающей тщательностью осмотрел её. Это была едва ли не просто копна мокрых белых волос, окаймлённая серебряным пламенем в красном горизонтальном свете утра; лицо, отмеченное безобразным, багровым и, быть может, преступным складом, было изрядно избито о деревья или камни, покуда его швыряло в воде.

— Доброе утро, комендант О'Брайен, — с тихой сердечностью сказал Валантен. — Полагаю, вы уже слышали о последнем опыте Брейна по части мясничества?

Отец Браун всё ещё склонялся над головой с белыми волосами и, не поднимая глаз, произнёс:

— Полагаю, вполне достоверно, что и эту голову отсёк Брейн?

— Что ж, это как будто очевидно, — сказал Валантен, держа руки в карманах. — Убит тем же способом, что и другой. Найден в нескольких ярдах от того. И рассечён тем же оружием, которое он, как известно, унёс с собой.

— Да, да; я знаю, — покорно отозвался отец Браун. — И всё же, знаете ли, я сомневаюсь, что Брейн мог отсечь эту голову.

— Отчего же? — с рассудительным недоумением спросил доктор Саймон.

— Видите ли, доктор, — сказал священник, подняв моргающий взгляд, — может ли человек отсечь свою собственную голову? Не знаю.

О'Брайену показалось, что безумная вселенная рушится ему на голову; но доктор с порывистой деловитостью бросился вперёд и откинул назад мокрые белые волосы.

— О, нет никакого сомнения, что это Брейн, — спокойно сказал священник. — У него была как раз такая зазубрина на левом ухе.

Сыщик, всё это время не отрывавший от священника пристального, сверкающего взгляда, разжал стиснутые губы и резко произнёс:

— Похоже, вы немало о нём знаете, отец Браун.

— Знаю, — просто сказал маленький человек. — Я провёл с ним несколько недель. Он подумывал перейти в нашу церковь.

В глазах Валантена вспыхнула звезда фанатика; он шагнул к священнику, сжимая кулаки.

— И, быть может, — вскричал он с уничтожающей усмешкой, — быть может, он подумывал заодно оставить всё своё состояние вашей церкви?

— Быть может, и так, — невозмутимо сказал Браун. — Это возможно.

— В таком случае, — вскричал Валантен с ужасной улыбкой, — вы и впрямь можете знать о нём весьма много. О его жизни и о его...

Комендант О'Брайен положил руку на плечо Валантена.

— Довольно этой клеветнической чепухи, Валантен, — сказал он, — не то мечей может стать ещё больше.

Но Валантен (под ровным, смиренным взглядом священника) уже овладел собой.

— Что ж, — коротко сказал он, — частные мнения могут подождать. Вы, господа, всё ещё связаны своим обещанием оставаться здесь; извольте соблюдать его сами — и следить друг за другом. Иван расскажет вам всё прочее, что вы захотите узнать; мне же надо взяться за дело и написать властям. Дольше держать это в тайне мы не можем. Если появятся новости, я буду писать у себя в кабинете.

— Есть ли ещё новости, Иван? — спросил доктор Саймон, когда начальник полиции широким шагом вышел из комнаты.

— Пожалуй, всего одна, сэр, — сказал Иван, морща своё серое старое лицо, — но и она по-своему важна. Тот старый хрыч, которого вы нашли на лужайке, — и он без всякого притворного почтения указал на большое чёрное тело с жёлтой головой. — Мы, во всяком случае, выяснили, кто он такой.

— В самом деле! — воскликнул поражённый доктор. — И кто же он?

— Звали его Арнольд Беккер, — сказал помощник сыщика, — хотя он носил множество вымышленных имён. Был он этакий бродяга и проходимец и, как известно, бывал в Америке; вот там-то Брейн и всадил в него нож. Мы сами имели с ним мало дела, потому что орудовал он больше в Германии. Мы, разумеется, снеслись с немецкой полицией. Но, странное дело, был у него брат-близнец по имени Луи Беккер, с которым нам довелось иметь очень много дела. По правде говоря, ещё только вчера нам пришлось его гильотинировать. Так вот, чудная штука, господа, но когда я увидал этого молодца, лежащего плашмя на лужайке, я подскочил, как никогда в жизни. Не видь я собственными глазами, как гильотинировали Луи Беккера, я бы поклялся, что это Луи Беккер лежит там в траве. Ну а тут, конечно, я вспомнил про его брата-близнеца в Германии и, потянув за эту ниточку...

Словоохотливый Иван умолк по той превосходной причине, что никто его больше не слушал. И комендант, и доктор во все глаза глядели на отца Брауна, который вскочил на ноги, весь напрягшись, и стиснул виски, точно человек, охваченный внезапной и жестокой болью.

— Стойте, стойте, стойте! — вскричал он. — Помолчите минуту, ибо я вижу половину. Достанет ли мне сил, дарованных Богом? Сделает ли мой разум единственный скачок и узрит ли всё? Помоги мне, Небо! Когда-то я недурно умел мыслить. Некогда я мог пересказать своими словами любую страницу Аквината. Расколется ли моя голова — или прозреет? Я вижу половину — я вижу лишь половину.

Он спрятал лицо в ладонях и замер в некоем застывшем мучении мысли или молитвы, покуда трое остальных могли лишь глазеть на это последнее диво из тех, что явили им безумные двенадцать часов.

Когда руки отца Брауна опустились, они открыли лицо совсем свежее и серьёзное, как у ребёнка. Он тяжело вздохнул и сказал:

— Покончим с этим как можно скорее. Послушайте, вот самый быстрый способ убедить вас всех в истине. — Он повернулся к доктору. — Доктор Саймон, — сказал он, — у вас крепкая голова, и я слышал нынче утром, как вы задавали пять самых трудных вопросов об этом деле. Что ж, если вы зададите их снова, я на них отвечу.

Пенсне от изумления и недоверия соскользнуло с носа Саймона, но он тотчас отозвался:

— Ну что ж, первый вопрос, знаете ли, вот какой: зачем вообще человеку убивать другого неуклюжей саблей, когда убить можно шилом?

— Шилом нельзя обезглавить, — спокойно сказал Браун, — а для этого убийства обезглавливание было совершенно необходимо.

— Зачем? — с интересом спросил О'Брайен.

— А следующий вопрос? — спросил отец Браун.

— Так вот, отчего убитый не закричал или чего-нибудь в этом роде? — спросил доктор. — Сабли в садах — вещь, безусловно, необычная.

— Ветки, — угрюмо сказал священник и повернулся к окну, выходившему на место гибели. — Никто не понял, при чём тут ветки. Отчего им лежать на той лужайке (взгляните сами) так далеко от всякого дерева? Они не были обломаны — они были срублены. Убийца занял своего врага какими-то фокусами с саблей, показывая, как он может рассечь ветку прямо в воздухе, или что-то в этом духе. А затем, покуда его враг нагнулся посмотреть на дело рук его, — беззвучный взмах, и голова упала.

— Что ж, — медленно проговорил доктор, — это как будто довольно правдоподобно. Но следующие два моих вопроса поставят в тупик кого угодно.

Священник по-прежнему стоял, критически глядя в окно, и ждал.

— Вы ведь знаете, что весь сад был запечатан, точно наглухо закрытая камера, — продолжал доктор. — Так вот, как же чужой человек попал в сад?

Не оборачиваясь, маленький священник ответил:

— Никакого чужого человека в саду никогда и не было.

Настала тишина, а затем внезапный взрыв почти детского хохота разрядил напряжение. Нелепость слов Брауна подтолкнула Ивана к открытым насмешкам.

— Вот как! — вскричал он. — Стало быть, мы вовсе и не тащили прошлой ночью здоровенный жирный труп на диван? Он, надо полагать, и не попадал в сад?

— Попадал в сад? — задумчиво повторил Браун. — Нет, не вполне.

— Чёрт возьми, — вскричал Саймон, — человек либо попадает в сад, либо нет.

— Не обязательно, — сказал священник со слабой улыбкой. — Каков следующий вопрос, доктор?

— По-моему, вы больны, — резко воскликнул доктор Саймон, — но, если угодно, я задам следующий вопрос. Как Брейн выбрался из сада?

— Он не выбирался из сада, — сказал священник, всё ещё глядя в окно.

— Не выбирался из сада? — взорвался Саймон.

— Не вполне, — сказал отец Браун.

Саймон затряс кулаками в исступлении французской логики.

— Человек либо выбирается из сада, либо нет, — вскричал он.

— Не всегда, — сказал отец Браун.

Доктор Саймон нетерпеливо вскочил на ноги.

— У меня нет времени на такую бессмыслицу, — гневно вскричал он. — Если вы не в состоянии понять, что человек находится либо по одну сторону стены, либо по другую, я не стану вас больше беспокоить.

— Доктор, — очень мягко сказал клирик, — мы всегда прекрасно ладили друг с другом. Хотя бы ради старой дружбы, задержитесь и задайте мне ваш пятый вопрос.

Нетерпеливый Саймон опустился в кресло у двери и коротко бросил:

— Голова и плечи были рассечены каким-то странным образом. Похоже, это было сделано уже после смерти.

— Да, — сказал неподвижный священник, — это было сделано так, чтобы вы приняли на веру именно ту простую ложь, которую вы и приняли. Это было сделано для того, чтобы вы сочли само собой разумеющимся, что голова принадлежит этому телу.

Пограничье мозга, где рождаются все чудовища, жутко всколыхнулось в кельте О'Брайене. Он ощутил хаотическое присутствие всех тех всадников-полулюдей и женщин-рыб, которых породила противоестественная фантазия человека. Голос, древнее его первых праотцов, будто шептал ему на ухо: «Держись подальше от чудовищного сада, где растёт древо с двойным плодом. Избегай злого сада, где погиб человек о двух головах». И всё же, покуда эти постыдные символические образы скользили по древнему зеркалу его ирландской души, его офранцуженный разум оставался вполне бдителен и следил за странным священником так же пристально и недоверчиво, как и все прочие.

Отец Браун наконец обернулся и встал у окна; лицо его тонуло в густой тени, но даже в этой тени они видели, что оно бледно, как пепел. Тем не менее говорил он вполне здраво, точно на свете вовсе не бывало кельтских душ.

— Господа, — сказал он, — вы не находили в саду чужого тела Беккера. Вы вообще не находили в саду никакого чужого тела. Вопреки рационализму доктора Саймона, я всё же утверждаю, что Беккер присутствовал там лишь отчасти. Взгляните! — (указывая на чёрную громаду загадочного трупа) — вы в жизни не видели этого человека. А видели ли вы вот этого человека?

Он быстро откатил в сторону лысую жёлтую голову неизвестного и водрузил на её место лежавшую рядом голову с белой гривой. И там, целиком, воссоединённый, безошибочно узнаваемый, лежал Джулиус К. Брейн.

— Убийца, — спокойно продолжал Браун, — отсёк голову своему врагу и швырнул меч далеко за стену. Но он был слишком хитёр, чтобы швырнуть один лишь меч. Он швырнул за стену и голову. А затем ему оставалось лишь приставить к трупу другую голову, и (поскольку он настоял на закрытом дознании) вы все вообразили себе совершенно нового человека.

— Приставить другую голову! — сказал О'Брайен, вытаращив глаза. — Какую другую голову? Головы ведь не растут на садовых кустах, а?

— Нет, — хрипло сказал отец Браун, глядя на свои ботинки, — есть лишь одно место, где они растут. Они растут в корзине гильотины, подле которой начальник полиции, Аристид Валантен, стоял менее чем за час до убийства. О, друзья мои, выслушайте меня ещё минуту, прежде чем разорвать на куски. Валантен — честный человек, если считать честностью безумную одержимость спорной идеей. Но неужели вы никогда не замечали в его холодном сером глазу, что он безумен? Он пошёл бы на что угодно, на что угодно, лишь бы сокрушить то, что он зовёт суеверием Креста. Он сражался ради этого, он голодал ради этого, а теперь он ради этого убил. Безумные миллионы Брейна до сих пор рассеивались среди стольких сект, что почти не меняли положения вещей. Но Валантен прослышал, будто Брейн, как и многие ветреные скептики, склоняется к нам; а это было уже совсем иное дело. Брейн влил бы средства в обнищавшую и воинственную Церковь Франции; он поддержал бы шесть националистических газет вроде «Гильотины». Битва и без того балансировала на острие, и фанатик воспламенился при виде опасности. Он решил уничтожить миллионера — и сделал это так, как и следовало ожидать от величайшего из сыщиков, коли уж он совершает своё единственное преступление. Под каким-то криминологическим предлогом он изъял отсечённую голову Беккера и унёс её домой в своём казённом ящике. Он повёл с Брейном тот последний спор, конца которого лорд Гэллоуэй уже не расслышал; когда же и это не помогло, он вывел его в запечатанный сад, завёл разговор о фехтовании, воспользовался для наглядности ветками и саблей и...

Иван со Шрамом вскочил.

— Безумец! — заорал он. — Ты сейчас же пойдёшь к моему хозяину, не то я тебя за...

— Так я и сам туда собирался, — тяжело проговорил Браун. — Мне придётся просить его сознаться, и всё такое.

Гоня перед собою несчастного Брауна, точно заложника или жертву, они все вместе ворвались во внезапную тишину кабинета Валантена.

Великий сыщик сидел за столом, по всей видимости, слишком поглощённый чем-то, чтобы расслышать их бурное вторжение. Они замерли на миг, а затем что-то в облике этой прямой и изящной спины заставило доктора вдруг броситься вперёд. Одно прикосновение и один взгляд открыли ему, что у локтя Валантена стоит маленькая коробочка с пилюлями и что сам Валантен мёртв в своём кресле; а на незрячем лице самоубийцы застыло нечто большее, чем гордость Катона.