Capítulo 1 de 12

Голубой крест

Меж серебряной лентой утра и зелёной сверкающей лентой моря пароход причалил к Харвичу и выпустил на волю рой пассажиров, точно мух; и человек, за которым нам предстоит следовать, ничуть не выделялся среди них — да и не желал выделяться. Ничего примечательного в нём не было, разве что лёгкое несоответствие между праздничной весёлостью одежды и служебной строгостью лица. Одет он был в светло-серый лёгкий пиджак, белый жилет и серебристую соломенную шляпу с серо-голубой лентой. По контрасту худое лицо казалось смуглым и завершалось короткой чёрной бородкой, что придавала ему испанский вид и наводила на мысль о елизаветинском воротнике-жабо. Он курил папиросу с той серьёзностью, что свойственна бездельникам. Ничто в нём не выдавало того обстоятельства, что под серым пиджаком таился заряженный револьвер, под белым жилетом — полицейское удостоверение, а под соломенной шляпой — один из самых острых умов Европы. Ибо это был не кто иной, как Валантен, глава парижской полиции и самый знаменитый сыщик в мире; и ехал он из Брюсселя в Лондон, чтобы совершить величайший арест столетия.

Фламбо был в Англии. Полиция трёх стран наконец выследила великого преступника: из Гента в Брюссель, из Брюсселя в Хук-ван-Холланд; и предполагалось, что он попытается извлечь выгоду из суматохи и незнакомой обстановки Евхаристического конгресса, проходившего тогда в Лондоне. Вероятнее всего, он выдаст себя за какого-нибудь мелкого клерка или секретаря, причастного к этому событию; но уверенности, разумеется, быть не могло — насчёт Фламбо ни в чём нельзя было быть уверенным.

Уже много лет прошло с тех пор, как этот колосс преступного мира внезапно перестал держать весь свет в смятении; и когда он утих, тогда — как говорили после смерти Роланда — великая тишина воцарилась на земле. Но в лучшие свои дни (я разумею, конечно, худшие) Фламбо был фигурой столь же величавой и всеевропейской, как сам кайзер. Едва ли не каждое утро газеты сообщали, что он ускользнул от последствий одного невероятного преступления, совершив другое. Это был гасконец исполинского роста и телесной отваги; о вспышках его атлетического юмора рассказывали самые дикие небылицы: как он перевернул вверх ногами следователя и поставил его на голову, «чтобы прояснить тому мысли»; как он промчался по улице Риволи, зажав под каждой рукой по полицейскому. Надо отдать ему должное: свою фантастическую физическую силу он обыкновенно пускал в ход в подобных бескровных, хотя и не вполне достойных сценах; настоящие же его преступления сводились главным образом к хитроумным и грандиозным ограблениям. Но каждая его кража была почти что новым грехом и могла бы составить отдельную повесть. Это он основал в Лондоне знаменитую Тирольскую молочную компанию — без единой молочной фермы, без коров, без телег, без молока, зато с тысячами подписчиков. Обслуживал же он их простым способом: переставлял бидончики с молоком от чужих дверей к дверям собственных клиентов. Это он вёл необъяснимую и близкую переписку с некой юной особой, вся почта которой перехватывалась, — при помощи удивительной уловки: он фотографировал свои послания в бесконечно малом виде на предметных стёклах микроскопа. Впрочем, многие его затеи отличались размашистой простотой. Рассказывают, что однажды глубокой ночью он перекрасил все номера домов на целой улице лишь ради того, чтобы заманить одного путника в ловушку. И уж совершенно достоверно, что он изобрёл переносной почтовый ящик, который расставлял на углах тихих окраин в расчёте, что прохожие станут опускать туда денежные переводы. Наконец, было известно, что он поразительный акробат; несмотря на громадный рост, он умел прыгать, точно кузнечик, и растворяться в верхушках деревьев, словно обезьяна. А потому великий Валантен, пустившись на поиски Фламбо, прекрасно сознавал, что приключения его отнюдь не кончатся, когда он его найдёт.

Но как его найти? На этот счёт мысли великого Валантена всё ещё не устоялись.

Было одно, чего Фламбо при всём своём искусстве переодевания скрыть не мог, — его необычайный рост. Заметь острый глаз Валантена высокую торговку яблоками, высокого гренадёра или хотя бы довольно высокую герцогиню, он мог бы арестовать их на месте. Но во всём поезде не было никого, кто мог бы оказаться переодетым Фламбо, — с тем же успехом кошку можно было бы принять за переодетого жирафа. Насчёт пассажиров парохода он уже успокоился; а те, что подсели в Харвиче или в пути, сводились с полной определённостью к шестерым. Тут был низкорослый железнодорожный служащий, ехавший до конечной станции; трое довольно приземистых огородников, подсевших две станции спустя; одна совсем маленькая вдова, ехавшая из городка в Эссексе; и очень маленький католический священник, ехавший из эссекской деревушки. Дойдя до последнего, Валантен махнул рукой и едва не рассмеялся. Этот маленький священник был до того воплощением восточных равнин: лицо у него было круглое и невыразительное, как норфолкская клёцка; глаза пустые, как Северное море; и при нём было несколько свёртков в бурой бумаге, собрать которые воедино он был решительно не в силах. Евхаристический конгресс, без сомнения, повытягивал из провинциального застоя множество таких созданий, слепых и беспомощных, точно выкопанных из земли кротов. Валантен был скептиком в суровом французском духе и любить священников не мог. Но жалеть их он был способен, а этот мог бы вызвать жалость в ком угодно. При нём был большой обтрёпанный зонт, который то и дело падал на пол. Он словно не знал, каким концом обращён его обратный билет. Он с телячьей простотой объяснял всем в вагоне, что должен быть осторожен, ибо в одном из его свёртков хранится нечто из настоящего серебра «с голубыми камнями». Это причудливое сочетание эссекской заурядности с праведной простотой без конца забавляло француза, покуда священник наконец (каким-то образом) не добрался со всеми свёртками до Тоттенхэма, а потом не вернулся за зонтом. Когда он вернулся, Валантен по доброте душевной даже предостерёг его: не следует беречь серебро, рассказывая о нём каждому встречному. Но с кем бы он ни беседовал, глаз Валантена был начеку в поисках другого человека; он неотступно высматривал всякого — богатого или бедного, мужчину или женщину, — чей рост доходил бы до шести футов; ибо Фламбо был на четыре дюйма выше.

Однако на вокзале Ливерпуль-стрит он сошёл в честной уверенности, что до сих пор преступника не упустил. Затем он отправился в Скотленд-Ярд, чтобы уладить формальности и заручиться подмогой на случай нужды; после чего закурил новую папиросу и пустился в долгую прогулку по улицам Лондона. Проходя по улицам и площадям за Викторией, он вдруг остановился и замер. То была причудливая тихая площадь, весьма характерная для Лондона, полная нечаянной неподвижности. Высокие плоскостенные дома вокруг казались разом и зажиточными, и нежилыми; квадрат кустарника посредине выглядел таким же безлюдным, как зелёный островок в Тихом океане. Одна из четырёх сторон была много выше остальных, точно помост; и линию её нарушала одна из тех восхитительных лондонских случайностей — ресторанчик, будто забредший сюда из Сохо. Это было до нелепости привлекательное зрелище: карликовые растения в горшках и длинные полосатые шторы лимонно-жёлтого и белого цвета. Ресторан стоял высоко над улицей, и, по обычной лондонской лоскутной манере, лестница со ступеньками поднималась от мостовой прямо к входной двери, точно пожарная лестница, ведущая к окну второго этажа. Валантен остановился перед жёлто-белыми шторами и долго курил, разглядывая их.

Самое невероятное в чудесах то, что они случаются. Несколько облаков в небе и впрямь порой сходятся в пристальную форму человеческого глаза. Дерево и впрямь встаёт среди пейзажа сомнительного пути точь-в-точь в затейливой форме вопросительного знака. Оба эти явления я сам видел в последние дни. Нельсон и вправду умирает в миг победы; и человек по фамилии Уильямс совершенно случайно убивает человека по фамилии Уильямсон — звучит как своего рода детоубийство. Словом, в жизни есть некий эльфийский элемент совпадения, который вечно ускользает от тех, кто уповает на прозаическое. Как удачно выражено в парадоксе По, мудрость должна рассчитывать на непредвиденное.

Аристид Валантен был непостижимо французом; а французский ум есть ум по преимуществу и единственно ум. Он не был «мыслительной машиной» — ибо это безмозглая фраза современного фатализма и материализма. Машина потому только и машина, что не умеет мыслить. Он же был человеком мыслящим и в то же время человеком простым. Все его дивные успехи, отдававшие фокусничеством, были достигнуты упорной логикой, ясной и заурядной французской мыслью. Французы потрясают мир не тем, что выдвигают какой-нибудь парадокс, — они потрясают его, доводя до конца прописную истину. Они доводят прописную истину до предела — как во время Французской революции. Но именно оттого, что Валантен понимал разум, он понимал и пределы разума. Лишь тот, кто ничего не смыслит в моторах, толкует о езде без бензина; лишь тот, кто ничего не смыслит в рассуждении, толкует о рассуждении без прочных, бесспорных первооснов. А прочных первооснов у него сейчас не было. Фламбо упустили в Харвиче; и если он вообще был в Лондоне, то мог оказаться кем угодно — от долговязого бродяги на Уимблдонском лугу до долговязого распорядителя банкетов в отеле «Метрополь». При такой полной наготе неведения у Валантена был свой взгляд и свой метод.

В подобных случаях он рассчитывал на непредвиденное. В подобных случаях, когда он не мог следовать по нити разумного, он холодно и тщательно следовал по нити неразумного. Вместо того чтобы отправляться в надлежащие места — в банки, полицейские участки, на условленные встречи, — он планомерно шёл в места неподходящие: стучался в каждый пустой дом, сворачивал в каждый тупик, поднимался по каждому переулку, заваленному мусором, обходил каждый полукруг улицы, что без всякой пользы уводил его в сторону. Этот безумный образ действий он оправдывал вполне логично. Он говорил, что, будь у тебя хоть какая-нибудь зацепка, это был бы наихудший путь; но если зацепки нет вовсе, то это путь наилучший, ибо есть шанс, что та же странность, которая привлекла взгляд преследователя, привлекла и взгляд преследуемого. Где-то ведь надо начинать, а лучше всего начать там, где другой мог бы остановиться. Что-то в этой лестнице, ведущей к лавке, что-то в тишине и причудливости ресторанчика пробудило всю редкостную романтическую фантазию сыщика и заставило его решиться ударить наугад. Он поднялся по ступеням, уселся за столик у окна и попросил чашку чёрного кофе.

Утро было уже в разгаре, а он ещё не завтракал; следы чужих трапез, оставленные на столе, напоминали ему о голоде; прибавив к заказу яйцо-пашот, он в задумчивости принялся сыпать в кофе белый сахар, всё время размышляя о Фламбо. Он вспоминал, как Фламбо однажды сбежал при помощи маникюрных ножниц, а в другой раз — благодаря пожару в доме; как ускользнул из-за того, что пришлось доплатить за неоплаченное письмо, и как заставил людей глядеть в телескоп на комету, которая якобы должна была погубить мир. Он полагал свой сыщицкий ум не хуже преступного — и это была правда. Но он вполне сознавал своё невыгодное положение. «Преступник — художник-творец, сыщик же — лишь критик», — сказал он с кислой усмешкой и медленно поднёс чашку к губам, но тут же поспешно опустил её. Он положил в кофе соль.

Он взглянул на сосуд, из которого сыпался серебристый порошок; то была, несомненно, сахарница — предназначенная для сахара так же безошибочно, как бутылка из-под шампанского для шампанского. Он подивился, зачем в ней держат соль. Он поискал глазами более подобающие сосуды. Так и есть: тут стояли две доверху полные солонки. Возможно, приправа в солонках содержала какую-то особенность. Он попробовал; это был сахар. Тогда он с обновлённым любопытством оглядел ресторанчик — нет ли иных следов того необычайного художественного вкуса, что помещает сахар в солонки, а соль в сахарницу. Кроме странного пятна какой-то тёмной жидкости на одной из оклеенных белой бумагой стен, всё заведение выглядело опрятным, приветливым и обыкновенным. Он позвонил, вызывая официанта.

Когда сей служитель поспешно подошёл — растрёпанный и слегка осоловелый в столь ранний час, — сыщик (не чуждый пониманию простейших форм юмора) попросил его отведать сахару и убедиться, соответствует ли тот высокой репутации заведения. В итоге официант внезапно зевнул и окончательно проснулся.

— Вы каждое утро проделываете эту тонкую шутку над посетителями? — осведомился Валантен. — Неужели вам не приедается забава менять местами соль и сахар?

Официант, когда ирония сделалась яснее, запинаясь, заверил его, что у заведения, разумеется, и в мыслях не было ничего подобного; это, должно быть, престранная ошибка. Он взял сахарницу и осмотрел её; взял солонку и осмотрел и её, причём лицо его делалось всё более и более растерянным. Наконец он резко извинился и, поспешно удалившись, через несколько секунд вернулся с хозяином. Хозяин тоже осмотрел сахарницу, а затем солонку; хозяин тоже выглядел растерянным.

Вдруг официанта словно прорвало потоком слов.

— Я тумаю, — торопливо забормотал он, — я тумаю, это те тва свяшенника.

— Какие два священника?

— Те два священника, — сказал официант, — что плеснули супом в стену.

— Плеснули супом в стену? — переспросил Валантен, уверенный, что это какая-то диковинная итальянская метафора.

— Да, да, — возбуждённо подтвердил слуга и указал на тёмное пятно на белой бумаге. — Вон туда плеснули, на стену.

Валантен вопросительно взглянул на хозяина, и тот пришёл ему на выручку более обстоятельным рассказом.

— Да, сэр, — сказал он, — всё так и было, хотя вряд ли это как-то связано с сахаром и солью. Два священника зашли и очень рано выпили здесь супу — едва мы сняли ставни. Оба были тихие, почтенные люди; один расплатился и вышел, а другой, который вообще казался куда медлительнее, ещё несколько минут собирал свои вещи. Но в конце концов и он двинулся к выходу. Только вот перед самым порогом он вдруг преспокойно взял свою чашку, которую опорожнил лишь наполовину, и выплеснул суп прямо на стену. Я сам был в задней комнате, и официант тоже; так что мы успели выскочить лишь тогда, когда стена была уже забрызгана, а заведение опустело. Особого убытку от этого нет, но нахальство было отменное; я попробовал догнать этих людей на улице. Только они были уже слишком далеко; я заметил лишь, что они свернули за угол на Карстерс-стрит.

Сыщик был уже на ногах, шляпа на голове, трость в руке. Он уже решил, что во всеобщей тьме своего рассудка ему остаётся лишь идти за первым же странным перстом, который куда-нибудь указывает; а этот перст был достаточно странен. Расплатившись и захлопнув за собою стеклянные двери, он вскоре уже сворачивал на соседнюю улицу.

По счастью, даже в такие лихорадочные минуты глаз его оставался холоден и зорок. Что-то в витрине пронеслось мимо него, точно вспышка; и всё же он вернулся, чтобы взглянуть. То была бойкая зеленная и фруктовая лавка, где товары были выставлены прямо под открытым небом, снабжённые ясными ярлычками с названиями и ценами. В двух самых заметных отделениях лежали две горки — одна апельсинов, другая орехов. На горке орехов помещался клочок картона, на котором смелой синей мелом было выведено: «Отборные мандарины, две штуки за пенни». А на апельсинах красовалась столь же ясная и точная надпись: «Лучшие бразильские орехи, четыре пенса за фунт». Мсье Валантен поглядел на эти две таблички и подумал, что уже сталкивался с этой в высшей степени тонкой разновидностью юмора, и притом сравнительно недавно. Он обратил внимание краснолицего торговца, который довольно угрюмо озирал улицу, на эту неточность в его вывесках. Торговец ничего не сказал, но резким движением переставил каждую табличку на своё место. Сыщик, изящно опершись на трость, продолжал изучать лавку. Наконец он произнёс:

— Прошу прощения за мою, по видимости, неуместность, любезнейший, но мне бы хотелось задать вам вопрос из области экспериментальной психологии и ассоциации идей.

Краснолицый лавочник смерил его угрожающим взглядом; но тот продолжал беспечно, помахивая тростью:

— Итак, — продолжал он, — почему две неверно расставленные таблички в зеленной лавке подобны широкополой шляпе, приехавшей в Лондон на праздники? Или, если я выражаюсь недостаточно ясно, в чём заключается та мистическая связь, что соединяет мысль об орехах, помеченных как апельсины, с мыслью о двух священниках — одном высоком, а другом низеньком?

Глаза торговца полезли из орбит, точно у улитки; на мгновение и вправду показалось, будто он вот-вот кинется на незнакомца. Наконец он гневно пробормотал, запинаясь:

— Не знаю, каким боком вы к этому причастны, но ежели вы из ихних дружков, так передайте им от меня, что я поотшибаю им дурьи башки, попы там они или не попы, коли ещё раз перевернут мои яблоки.

— В самом деле? — с большим сочувствием осведомился сыщик. — Они перевернули ваши яблоки?

— Один из них перевернул, — отозвался разгорячённый лавочник, — раскатил их по всей улице. Я бы поймал этого дурня, кабы не пришлось их собирать.

— В какую сторону пошли эти священники? — спросил Валантен.

— Вон по той второй улице налево, а потом через площадь, — не мешкая ответил тот.

— Благодарю, — отозвался Валантен и растворился, точно фея. По другую сторону второй площади он наткнулся на полицейского и сказал: — Дело срочное, констебль; не видали ли вы двух священников в широкополых шляпах?

Полицейский принялся тяжело посмеиваться.

— Видал, сэр; и, коли уж вы спрашиваете, один из них был пьян. Стоял он посреди дороги, до того ошалевши, что...

— В какую сторону они пошли? — оборвал его Валантен.

— Сели вон в один из тех жёлтых омнибусов, — ответил тот, — что ходят до Хэмпстеда.

Валантен предъявил свою служебную карточку и очень быстро проговорил:

— Вызовите двоих ваших людей мне в подмогу, будем преследовать, — и перешёл дорогу с такой заразительной энергией, что грузного полицейского словно подхватило почти проворное повиновение. Не прошло и полутора минут, как на противоположном тротуаре к французскому сыщику присоединились инспектор и человек в штатском.

— Ну-с, сэр, — начал первый с улыбчивой важностью, — и что же нам предстоит?..

Валантен вдруг указал тростью.

— Всё расскажу на крыше того омнибуса, — сказал он и уже метался и лавировал в сумятице уличного движения. Когда все трое, тяжело дыша, опустились на верхние сиденья жёлтого экипажа, инспектор заметил:

— В такси мы ехали бы вчетверо быстрее.

— Совершенно верно, — безмятежно отозвался их предводитель, — если бы только у нас было хоть какое-то представление о том, куда мы едем.

— Ну, а куда же вы едете? — спросил тот, вытаращив глаза.

Валантен несколько секунд хмуро курил; затем, вынув сигарету, произнёс:

— Если вы знаете, что делает человек, забегайте вперёд; но если вы хотите угадать, что он делает, держитесь позади. Сворачивайте, когда сворачивает он; останавливайтесь, когда останавливается он; двигайтесь так же медленно, как он. Тогда вы, быть может, увидите то, что видел он, и поступите так, как поступил он. Всё, что нам остаётся, — держать глаза широко открытыми, высматривая какую-нибудь странность.

— Какого рода странность вы имеете в виду? — спросил инспектор.

— Любого рода странность, — ответил Валантен и вновь погрузился в упрямое молчание.

Жёлтый омнибус тащился вверх по северным дорогам, казалось, час за часом без конца; великий сыщик не желал ничего больше объяснять, и, быть может, его помощников охватывало безмолвное и растущее сомнение в его затее. Быть может, к тому же их томило безмолвное и растущее желание пообедать, ибо часы давно уже переползли за обычное время завтрака, а длинные дороги пригородов Северного Лондона будто вытягивались в длину звено за звеном, точно адская подзорная труба. То было одно из тех путешествий, во время которых человек беспрестанно чувствует, что вот теперь-то он наконец достиг края вселенной, — и обнаруживает, что добрался всего лишь до начала Тафнелл-Парка. Лондон угасал в замызганных кабаках и унылых пустырях, а затем необъяснимо рождался вновь в сияющих главных улицах и крикливых отелях. Это было похоже на странствие через тринадцать отдельных пошлых городков, лишь чуть-чуть примыкающих один к другому. Но хотя зимние сумерки уже подступали к дороге впереди, парижский сыщик всё так же сидел, молчаливый и настороженный, оглядывая фасады улиц, что скользили по обе стороны. К тому времени, как они оставили позади Кэмден-Таун, полицейские почти задремали; во всяком случае, они как-то подскочили, когда Валантен вдруг вскочил во весь рост, хлопнул каждого ладонью по плечу и крикнул кучеру остановиться.

Они кубарем скатились по ступенькам на дорогу, не понимая, зачем их так согнали с места; когда же они огляделись в поисках объяснения, то увидели, что Валантен торжествующе указывает пальцем на окно по левую сторону дороги. То было большое окно, часть длинного фасада позолоченного и роскошного трактира; часть, отведённая для приличного обеда и помеченная вывеской «Ресторан». Это окно, как и все прочие вдоль фасада отеля, было из матового узорчатого стекла; но посередине его зияла большая чёрная трещина, точно звезда во льду.

— Вот наконец и наша примета, — воскликнул Валантен, взмахнув тростью, — заведение с разбитым окном.

— Какое окно? Какая примета? — спросил его главный помощник. — Помилуйте, какие есть доказательства, что это имеет к ним хоть какое-то отношение?

Валантен от ярости едва не переломил свою бамбуковую трость.

— Доказательства! — вскричал он. — Боже правый! Человек ищет доказательств! Да ведь, разумеется, двадцать против одного, что это не имеет к ним никакого касательства. Но что же нам ещё остаётся делать? Разве вы не понимаете, что нам придётся либо гнаться за одной шальной возможностью, либо отправляться домой спать? — Он с шумом ввалился в ресторан, а за ним и его спутники, и вскоре все они уселись за поздний завтрак за столиком и глядели на звезду разбитого стекла изнутри. Впрочем, и теперь она мало что им сообщала.

— У вас, я гляжу, разбито окно, — сказал Валантен официанту, расплачиваясь.

— Да, сэр, — ответил слуга, деловито склонившись над сдачей, к которой Валантен молча прибавил огромные чаевые. Официант выпрямился с кроткой, но безошибочной живостью.

— Ах да, сэр, — сказал он. — Пренелепая штука вышла, сэр.

— В самом деле? Расскажите-ка нам, — с небрежным любопытством попросил сыщик.

— Ну, зашли двое господ в чёрном, — начал официант, — двое из тех иностранных попов, что нынче повсюду шныряют. Позавтракали они скромненько да дёшево, один из них расплатился и вышел. Другой тоже уж собрался было к нему присоединиться, как я снова взглянул на сдачу и увидел, что он заплатил мне больше чем втрое лишку. «Постойте, — говорю я тому, что был уже почти у двери, — вы переплатили». — «О, — говорит он преспокойно, — разве?» — «Да», — говорю я и беру счёт, чтобы ему показать. Ну, тут-то меня и огорошило.

— Что вы хотите сказать? — спросил его собеседник.

— Да я бы на семи Библиях поклялся, что вывел на этом счёте четыре шиллинга. А тут вижу — вывел четырнадцать, ясно, как на картинке.

— Ну? — вскричал Валантен, двигаясь медленно, но с горящими глазами. — А дальше?

— Поп у двери и говорит этак безмятежно: «Простите, что запутал вам счета, но это пойдёт за окно». — «Какое окно?» — говорю. «То, которое я сейчас разобью», — говорит и хрясь по этому благословенному стеклу зонтиком.

Все трое дознавателей ахнули; а инспектор пробормотал себе под нос:

— Уж не за беглыми ли сумасшедшими мы гоняемся?

Официант же продолжал не без удовольствия от нелепой истории:

— Меня на миг так огорошило, что я и пошевелиться не мог. Этот человек преспокойно вышел из заведения и сошёлся с приятелем сразу за углом. А потом они так шибко пошли вверх по Буллок-стрит, что я и не догнал бы их, хоть и обежал стойки, чтобы поспеть.

— Буллок-стрит, — сказал сыщик и рванул по этой улице так же быстро, как и странная парочка, которую он преследовал.

Теперь их путь пролегал сквозь голые кирпичные проходы, похожие на туннели; улицы, где мало было огней и даже мало окон; улицы, будто выстроенные из глухих задворков всего и вся. Сумерки сгущались, и даже лондонским полицейским нелегко было угадать, в каком именно направлении они держат путь. Инспектор, впрочем, был почти уверен, что рано или поздно они выйдут к какой-нибудь части Хэмпстед-Хит. Вдруг одно выпуклое, освещённое газом окно прорезало синие сумерки, точно фонарь-«бычий глаз»; и Валантен на миг остановился перед крохотной кричаще-яркой кондитерской лавкой. После секундного колебания он вошёл; он стоял среди пёстрых красок сластей с полнейшей серьёзностью и с известной тщательностью купил тринадцать шоколадных сигар. Он явно готовил повод для разговора; но повод ему не понадобился.

Угловатая пожилая молодая женщина за прилавком поначалу оглядела его изящную наружность с чисто машинальным вопросом; но когда она увидела, что за его спиной в дверях маячит синий мундир инспектора, глаза её словно очнулись.

— О, — сказала она, — если вы насчёт того свёртка, так я его уже отправила.

— Свёртка? — повторил Валантен; и настал его черёд глядеть вопросительно.

— Я про свёрток, что оставил тот джентльмен — джентльмен-священник.

— Ради всего святого, — сказал Валантен, подавшись вперёд с первым неподдельным признаком нетерпения, — ради всего святого, расскажите нам в точности, что произошло.

— Ну, — начала женщина не без сомнения, — священники зашли с полчаса назад, купили мятных леденцов, немного поболтали, а потом двинулись в сторону Хита. Но через секунду один из них вбегает обратно в лавку и говорит: «Не оставил ли я свёрток?» Ну, я всё обыскала и ничего не нашла; тогда он говорит: «Ничего; но если он вдруг отыщется, будьте добры, отошлите его по этому адресу», — и оставил мне адрес да шиллинг за хлопоты. И правда, хоть мне и казалось, что я всё обыскала, а нашла-таки: он оставил свёрток в бурой бумаге, ну я и отправила его туда, куда он сказал. Теперь адреса не припомню; где-то в Вестминстере. Но раз уж дело показалось таким важным, я и подумала, что, может, полиция за этим и пожаловала.

— Так и есть, — коротко сказал Валантен. — Хэмпстед-Хит далеко отсюда?

— Прямо вперёд минут пятнадцать, — сказала женщина, — и как раз выйдете на открытое место. — Валантен выскочил из лавки и пустился бежать. Прочие сыщики нехотя затрусили следом.

Улица, по которой они пробирались, была так узка и стиснута тенями, что, когда они неожиданно вышли на пустынный простор пустоши под огромным небом, их поразило, что вечер ещё так светел и ясен. Совершенный купол павлиньей зелени опускался в золото среди чернеющих деревьев и тёмно-фиолетовых далей. Пылающий зелёный оттенок был как раз настолько густ, что позволял различить точками хрусталя одну-две звезды. Всё, что осталось от дневного света, лежало золотым мерцанием вдоль края Хэмпстеда и той излюбленной лощины, которую зовут Долиной Здоровья. Гуляки, что бродят по этим местам, ещё не совсем разошлись; несколько парочек бесформенно сидели на скамьях; а кое-где вдали ещё взвизгивала на качелях какая-нибудь девушка. Слава небес сгущалась и темнела вокруг возвышенной пошлости человеческой; и, стоя на склоне и глядя через долину, Валантен узрел то, что искал.

Среди чёрных, распадавшихся вдали кучек одна была особенно черна и не распадалась — то была группа из двух фигур в облачении клириков. Хотя они казались не больше насекомых, Валантен разглядел, что один из них много меньше другого. Хотя второй сутулился по-учёному и держался незаметно, было видно, что ростом он много выше шести футов. Валантен стиснул зубы и двинулся вперёд, нетерпеливо крутя тростью. Когда расстояние заметно сократилось и две чёрные фигуры выросли, точно под огромным микроскопом, он различил ещё нечто; нечто, что поразило его и всё же чего он словно бы ожидал. Кто бы ни был высокий священник, в личности низенького сомнений быть не могло. Это был его попутчик по гаричскому поезду, коренастый маленький кюре из Эссекса, которого он предостерегал насчёт свёртков в бурой бумаге.

Итак, до сих пор всё складывалось окончательно и вполне разумно. Наведя тем утром справки, Валантен узнал, что некий отец Браун из Эссекса везёт серебряный крест с сапфирами, реликвию немалой ценности, чтобы показать её кому-то из иностранных священников на съезде. Это, без сомнения, и было «серебро с синими камнями»; а отец Браун, без сомнения, был тем маленьким простофилей из поезда. И не было ничего удивительного в том, что всё, разузнанное Валантеном, разузнал и Фламбо; Фламбо разузнавал всё. Не было ничего удивительного и в том, что, прослышав о сапфировом кресте, Фламбо вздумал его украсть; то было самое естественное явление во всей естественной истории. И уж точно не было ничего удивительного в том, что Фламбо мог как угодно вертеть такой глупой овцой, как этот человек с зонтом и свёртками. То был из тех людей, кого всякий может свести на верёвочке хоть на Северный полюс; неудивительно, что актёр вроде Фламбо, переодетый другим священником, сумел завести его на Хэмпстедскую пустошь. До сих пор преступление казалось достаточно ясным; и, жалея священника за его беспомощность, сыщик едва ли не презирал Фламбо за то, что тот снизошёл до столь легковерной жертвы. Но, вспоминая всё, что случилось между тем, всё, что привело его к торжеству, Валантен ломал голову, тщась отыскать в этом хоть малейший смысл или связь. Какое отношение к воровству сине-серебряного креста у эссекского священника имело швыряние супа в обои? Какое отношение к нему имело название орехов апельсинами или же плата за окна прежде, чем их разбили? Он дошёл до конца погони; и всё же каким-то образом упустил её середину. Когда он терпел неудачу (что случалось редко), он обыкновенно держал в руках нить, но упускал преступника. Здесь же он держал преступника, но никак не мог ухватить нить.

Две фигуры, за которыми они шли, ползли, точно чёрные мухи, по огромному зелёному склону холма. Они, видимо, были поглощены беседой и, быть может, не замечали, куда идут; но шли они, несомненно, к более диким и безмолвным высям пустоши. По мере того как преследователи их нагоняли, им приходилось прибегать к недостойным ухваткам охотника на оленей — пригибаться за купами деревьев и даже ползти плашмя в густой траве. Благодаря этим неуклюжим ухищрениям охотники подобрались к добыче так близко, что расслышали бормотание спора, но ни единого слова разобрать было нельзя, кроме слова «разум», то и дело повторявшегося высоким, почти детским голосом. Однажды, за крутым провалом местности и густым сплетением зарослей, сыщики и вовсе потеряли из виду две фигуры, за которыми следовали. Они не могли отыскать след добрых десять мучительных минут, а потом он вывел их вокруг чела огромного купола холма, глядевшего вниз на амфитеатр богатого и пустынного закатного пейзажа. Под деревом, в этом властном и вместе с тем заброшенном месте, стояла старая ветхая деревянная скамья. На ней-то и сидели двое священников, всё ещё занятые серьёзной беседой. Роскошная зелень и золото ещё липли к темнеющему небосклону; но купол наверху медленно сменял павлинью зелень на павлинью синь, и звёзды всё больше отделялись, точно цельные самоцветы. Безмолвным знаком велев спутникам следовать за собой, Валантен ухитрился подкрасться за большое раскидистое дерево и, стоя там в мёртвой тишине, впервые расслышал речи странных священников.

Послушав минуты полторы, он был охвачен бесовским сомнением. Быть может, он затащил двух английских полицейских в пустыни ночной пустоши по поручению не более здравому, чем поиски фиг на чертополохе. Ибо оба священника говорили в точности как священники — благочестиво, учёно и досужно, о самых воздушных загадках богословия. Маленький эссекский священник говорил проще, обратив круглое лицо к разгоравшимся звёздам; другой говорил, склонив голову, словно был недостоин даже глядеть на них. Но более невинной клерикальной беседы нельзя было бы услышать ни в одном белом итальянском монастыре, ни в одном чёрном испанском соборе.

Первое, что он расслышал, был хвост одной из фраз отца Брауна, оканчивавшейся так:

— ...что на самом деле разумели в Средние века под нетленностью небес.

Высокий священник кивнул склонённой головой и сказал:

— Ах да, эти нынешние неверующие взывают к своему разуму; но кто, глядя на эти миллионы миров, не почувствует, что вполне могут существовать над нами дивные вселенные, где разум совершенно неразумен?

— Нет, — сказал другой священник, — разум всегда разумен, даже в последнем лимбе, в затерянном порубежье вещей. Знаю, Церковь корят тем, будто она принижает разум, но всё как раз наоборот. Единственная на земле, Церковь делает разум поистине верховным. Единственная на земле, Церковь утверждает, что и Сам Бог связан разумом.

Другой священник поднял суровое лицо к усыпанному звёздами небу и сказал:

— И всё же кто знает, не найдётся ли в той бесконечной вселенной...

— Бесконечной лишь физически, — сказал маленький священник, резко повернувшись на скамье, — но не бесконечной в том смысле, чтобы ускользнуть от законов истины.

Валантен за деревом в безмолвной ярости кусал ногти. Ему уже чудились смешки английских сыщиков, которых он завёл в такую даль по прихоти фантастической догадки, только чтобы слушать метафизическую болтовню двух кротких старых пасторов. В нетерпении он упустил столь же изощрённый ответ высокого клирика, а когда прислушался вновь, опять говорил отец Браун:

— Разум и справедливость держат в руке самую дальнюю и самую одинокую звезду. Взгляните на эти звёзды. Разве не кажется, будто это цельные алмазы и сапфиры? Так вот, вообразите себе любую безумную ботанику или геологию, какая вам угодна. Помыслите леса из адаманта с листвой из бриллиантов. Помыслите, будто луна — это синяя луна, единый исполинский сапфир. Но не воображайте, будто вся эта неистовая астрономия хоть на волос изменит разум и справедливость поведения. На опаловых равнинах, под утёсами, высеченными из жемчуга, вы всё равно нашли бы дощечку с надписью: «Не укради».

Валантен как раз собирался подняться из окаменелой, скорченной позы и убраться прочь как можно тише, сражённый единственным великим безрассудством своей жизни. Но нечто в самом молчании высокого священника заставило его замереть, покуда тот не заговорит. Когда он наконец заговорил, то сказал просто, склонив голову и уперев руки в колени:

— Что ж, я думаю, иные миры, быть может, поднимаются выше нашего разума. Тайна небес неисповедима, и я, со своей стороны, могу лишь склонить голову.

Затем, не разгибая чела и не изменяя ни на малейший оттенок ни позы, ни голоса, он прибавил:

— А теперь передайте-ка мне этот ваш сапфировый крест, будьте любезны. Мы тут одни, и я мог бы разорвать вас на клочья, как соломенную куклу.

Совершенно неизменившийся голос и поза придавали этой ошеломительной перемене речи странную жестокость. Но хранитель реликвии, казалось, повернул голову лишь на самую малую долю круга. Он, казалось, всё ещё обращал к звёздам своё несколько глуповатое лицо. Быть может, он не понял. Или, быть может, понял и сидел, оцепенев от ужаса.

— Да, — сказал высокий священник тем же тихим голосом и в той же неподвижной позе, — да, я Фламбо.

Затем, после паузы, он произнёс:

— Ну же, отдадите вы мне этот крест?

— Нет, — сказал другой, и это односложное слово прозвучало странно.

Фламбо вдруг сбросил с себя всю первосвященническую личину. Великий грабитель откинулся на скамье и рассмеялся — тихо, но долго.

— Нет, — воскликнул он, — вы мне его не отдадите, гордый прелат. Вы мне его не отдадите, маленький безбрачный простак. Сказать вам, почему вы мне его не отдадите? Да потому, что он уже у меня в нагрудном кармане.

Маленький человек из Эссекса обратил в сумерках нечто вроде ошалелого лица и сказал с робким жаром, точно герой «Личного секретаря»:

— А вы... вы уверены?

Фламбо взвыл от восторга.

— Право, вы стоите трёхактного фарса, — воскликнул он. — Да, репка вы этакая, я совершенно уверен. У меня хватило ума сделать дубликат нужного свёртка, и теперь, друг мой, у вас дубликат, а у меня — драгоценности. Старый трюк, отец Браун, очень старый трюк.

— Да, — сказал отец Браун и провёл рукой по волосам с той же странной рассеянностью в манерах. — Да, я слыхал о нём и прежде.

Колосс преступного мира склонился к маленькому деревенскому священнику с внезапным любопытством.

— Вы о нём слыхали? — спросил он. — Где вы о нём слыхали?

— Ну, разумеется, я не должен называть вам его имени, — сказал маленький человек простодушно. — Он ведь был кающимся, знаете ли. Лет двадцать жил в довольстве исключительно на дубликатах свёртков в бурой бумаге. Вот, видите ли, когда я начал вас подозревать, я тотчас и вспомнил, как это делал тот бедняга.

— Начали меня подозревать? — повторил разбойник с возросшим напором. — Неужто у вас хватило смётки заподозрить меня только потому, что я завёл вас на этот голый край пустоши?

— Нет-нет, — сказал Браун с виноватым видом. — Видите ли, я заподозрил вас, едва мы встретились. Всё из-за этой лёгкой выпуклости под рукавом, где у вашего брата бывает браслет с шипами.

— Да как, во имя Тартара, — воскликнул Фламбо, — вы вообще прослышали о браслете с шипами?

— Ох, паства своя, знаете ли! — сказал отец Браун, довольно простодушно приподняв брови. — Когда я служил викарием в Хартлпуле, там таких было трое, с шипастыми браслетами. Вот, стало быть, раз я с самого начала вас подозревал, то, понимаете ли, позаботился, чтобы крест уж во всяком случае был в целости. Боюсь, я за вами приглядывал, знаете ли. Так что в конце концов я и увидел, как вы подменили свёртки. А тогда, понимаете ли, я подменил их обратно. И оставил нужный позади.

— Оставили позади? — повторил Фламбо, и в его голосе впервые, помимо торжества, прозвучала иная нота.

— Ну, дело было так, — сказал маленький священник всё тем же безыскусным тоном. — Я вернулся в ту кондитерскую и спросил, не оставил ли я свёртка, да дал им один определённый адрес, куда его переслать, если он отыщется. Так вот, я знал, что ничего не оставлял; но, уходя снова, оставил. Так что вместо того, чтобы бежать за мной с этим ценным свёртком, они отправили его прямиком одному моему приятелю в Вестминстер. — Затем он прибавил довольно грустно: — Этому я, кстати, тоже научился у одного бедолаги в Хартлпуле. Он проделывал так с саквояжами, что крал на вокзалах, но теперь он в монастыре. Ох, поневоле узнаёшь всякое, знаете ли, — прибавил он, снова потирая голову с тем же отчаянно виноватым видом. — Мы ведь не можем не быть священниками. Люди приходят и рассказывают нам всё это.

Фламбо выхватил из внутреннего кармана свёрток в бурой бумаге и разорвал его в клочья. Внутри не было ничего, кроме бумаги и свинцовых палочек. Он вскочил на ноги исполинским движением и вскричал:

— Не верю я вам. Не верю, чтобы такой деревенщина, как вы, мог обстряпать всё это. Я думаю, вещица всё ещё при вас, и, если вы её не отдадите, — что ж, мы тут одни, и я возьму её силой!

— Нет, — сказал отец Браун просто и тоже встал, — силой вы её не возьмёте. Во-первых, потому, что её у меня и вправду больше нет. А во-вторых, потому, что мы не одни.

Фламбо застыл на полушаге вперёд.

— За тем деревом, — сказал отец Браун, указывая, — стоят двое дюжих полицейских и величайший из ныне живущих сыщиков. Как они сюда попали, спросите вы? Да ведь я их привёл, разумеется! Как я это сделал? Что ж, я вам расскажу, коли угодно! Господь с вами, работая среди преступного люда, поневоле узнаёшь два десятка подобных вещей! Так вот, я не был уверен, что вы вор, а поднимать скандал против кого-нибудь из нашей же братии было бы никак нельзя. Вот я и стал вас испытывать, не заставит ли что-нибудь вас выдать себя. Человек обыкновенно устраивает небольшую сцену, найдя соль в своём кофе; если же не устраивает — значит, у него есть причина помалкивать. Я поменял местами соль и сахар, а вы промолчали. Человек обыкновенно возражает, когда счёт втрое больше положенного. Если же он платит — значит, у него есть повод пройти незамеченным. Я подправил ваш счёт, а вы его оплатили.

Мир, казалось, ждал, что Фламбо прыгнет, как тигр. Но его удержало словно чарами; он был оглушён донельзя разгоревшимся любопытством.

— Так вот, — продолжал отец Браун с неповоротливой ясностью, — раз вы не желали оставлять полиции никаких следов, кому-то, разумеется, пришлось это сделать. В каждом месте, куда мы заходили, я старался учинить что-нибудь такое, чтобы о нас толковали до конца дня. Большого вреда я не причинил — забрызганная стена, рассыпанные яблоки, разбитое окно; но крест я спас, ибо крест всегда будет спасён. Он сейчас уже в Вестминстере. Право, я удивлён, что вы не остановили его Ослиным Свистом.

— Чем-чем? — спросил Фламбо.

— Рад, что вы о нём и не слыхали, — сказал священник, поморщившись. — Мерзкая штука. Уверен, вы слишком порядочный человек, чтобы быть Свистуном. Я и сам не сумел бы отбиться от него даже Пятнами; ноги у меня недостаточно крепки.

— О чём это вы, во имя всего святого, толкуете? — спросил тот.

— Ну, я-то думал, уж Пятна вам знакомы, — сказал отец Браун, приятно удивлённый. — О, стало быть, вы ещё не так уж сильно сбились с пути!

— Откуда, чёрт возьми, вам ведомы все эти ужасы? — вскричал Фламбо.

Тень улыбки скользнула по круглому простодушному лицу его облачённого в рясу противника.

— О, полагаю, оттого, что я безбрачный простак, — сказал он. — Неужто вам никогда не приходило в голову, что человек, который день-деньской только и делает, что выслушивает подлинные грехи людей, вряд ли останется в полном неведении о людском зле? Но, по правде говоря, была и ещё одна сторона моего ремесла, которая убедила меня, что вы не священник.

— Какая же? — спросил вор, едва не разинув рот.

— Вы напали на разум, — сказал отец Браун. — А это дурное богословие.

И едва он отвернулся, чтобы собрать своё имущество, как из-под сумеречных деревьев вышли трое полицейских. Фламбо был артист и спортсмен. Он отступил на шаг и отвесил Валантену глубокий поклон.

— Не мне кланяйтесь, mon ami, — произнёс Валантен с серебряной ясностью. — Поклонимся оба нашему учителю.

И оба на мгновение застыли с непокрытыми головами, пока маленький эссекский священник, щурясь, озирался в поисках своего зонтика.