Capítulo 14 de 17

Глава 13. Дровосек

«Однако вскоре обнаружились и некоторые неудобства. Прежде всего Милларка жаловалась на крайнюю вялость — слабость, оставшуюся после недавней болезни, — и не выходила из своей комнаты, покуда день не склонялся уже к вечеру. Затем случайно открылось, что, хотя она всегда запирала дверь изнутри и не вынимала ключа, пока не впускала горничную помочь ей одеться, она, несомненно, порой отсутствовала в своей комнате в самый ранний час утра, а также в разное время позднее днём, ещё прежде, чем желала, чтобы её сочли поднявшейся. Её не раз видели из окон замка в первых блёклых серых сумерках рассвета: она шла меж деревьев в восточном направлении и походила на человека, погружённого в транс. Это убедило меня, что она ходит во сне. Но такое предположение не разрешало загадки. Как же она покидала свою комнату, оставляя дверь запертой изнутри? Как выбиралась из дома, не отодвинув засова ни у двери, ни у окна?

Среди моих недоумений явилась тревога куда более настоятельного свойства.

Моё дорогое дитя стало терять красоту и здоровье, и притом столь таинственным, даже ужасным образом, что я перепугался не на шутку.

Сперва её посещали кошмарные сны; затем, как ей мнилось, призрак, порой похожий на Милларку, порой в облике зверя, смутно различимый, что расхаживал из стороны в сторону у изножья её постели.

Наконец пришли ощущения. Одно, не неприятное, но весьма своеобразное, по её словам, напоминало ток ледяного ручья, прильнувшего к её груди. Позднее ей чудилось, будто пара больших игл пронзает её чуть ниже горла с острейшей болью. Спустя несколько ночей последовало постепенное и судорожное ощущение удушья; а за ним — беспамятство».

Я отчётливо слышала каждое слово доброго старого генерала, ибо к этому времени мы ехали по низкой траве, что стелется по обе стороны дороги, когда приближаешься к лишённой крыш деревне, из чьих труб вот уже более полувека не поднималось ни струйки дыма.

Можете вообразить, как странно мне сделалось, когда я услыхала собственные недуги, столь в точности описанные в тех, что испытала бедная девушка, которая, если бы не последовавшая катастрофа, была бы в ту самую минуту гостьей в замке моего отца. Можете также вообразить, что я почувствовала, когда он принялся излагать привычки и таинственные особенности, бывшие на самом деле привычками нашей прекрасной гостьи, Кармиллы!

В лесу открылась просека; мы вдруг очутились под трубами и фронтонами разрушенной деревни, а башни и зубчатые стены разорённого замка, окружённого исполинскими деревьями, нависли над нами с небольшой возвышенности.

В испуганном оцепенении, точно во сне, я сошла с экипажа и в молчании — ибо у каждого из нас было довольно пищи для размышлений — мы скоро одолели подъём и оказались среди просторных покоев, витых лестниц и тёмных коридоров замка.

— И это некогда было пышной резиденцией Карнштейнов! — промолвил наконец старый генерал, глядя из большого окна поверх деревни на широкое волнистое пространство леса. — То был дурной род, и здесь были писаны его кровавые летописи, — продолжал он. — Горько, что и после смерти они всё длят муки рода людского своими злодейскими похотями. Вон там, внизу, часовня Карнштейнов.

Он указал вниз, на серые стены готического строения, отчасти видневшегося сквозь листву, немного ниже по крутому склону.

— И я слышу топор дровосека, — прибавил он, — работающего среди деревьев, что её окружают; быть может, он даст нам те сведения, которых я ищу, и укажет могилу Миркаллы, графини Карнштейн. Эти простолюдины хранят местные предания о великих семействах, чьи истории вымирают среди богатых и титулованных, едва угасают сами эти роды.

— У нас дома есть портрет Миркаллы, графини Карнштейн; не желаете ли взглянуть? — спросил мой отец.

— Времени довольно, дорогой друг, — ответил генерал. — Полагаю, я видел саму оригинал; и одним из побуждений, приведших меня к вам ранее, нежели я поначалу намеревался, было исследовать часовню, к которой мы теперь приближаемся.

— Как! Видели графиню Миркаллу?! — воскликнул мой отец. — Помилуйте, да ведь она мертва уже более века!

— Не столь мертва, как вы полагаете, если верить тому, что мне рассказывали, — отозвался генерал.

— Признаюсь, генерал, вы меня совершенно сбиваете с толку, — ответил мой отец, глядя на него, как мне показалось, с той же тенью подозрения, что я приметила и прежде. Но хотя в манере старого генерала временами и сквозили гнев и отвращение, ничего сумасбродного в ней не было.

— Мне остаётся, — произнёс он, когда мы проходили под тяжёлым сводом готической церкви — ибо размеры её оправдывали такое наименование, — лишь одна цель, способная занимать меня в те немногие годы, что мне ещё суждено провести на земле, и это — свершить над нею месть, которую, благодарение Богу, ещё может исполнить рука смертного.

— О какой мести вы говорите? — спросил мой отец, всё более изумляясь.

— Я разумею — обезглавить чудовище, — ответил он с яростным румянцем и притопнул так, что звук уныло раскатился по пустому руину, а сжатая его рука в тот же миг вскинулась, будто сжимая топорище, и он свирепо потряс ею в воздухе.

— Что? — воскликнул мой отец, недоумевая пуще прежнего.

— Снести ей голову.

— Отрубить ей голову?!

— Да, топором, лопатой или чем угодно, что может рассечь её кровожадную глотку. Вы сейчас услышите, — ответил он, дрожа от ярости. И, торопливо шагнув вперёд, произнёс: — Вон та балка сойдёт за сиденье; ваше милое дитя утомлено; пусть присядет, а я в нескольких словах закончу мою ужасную повесть.

Обтёсанный брус, лежавший на заросших травою плитах часовни, служил скамьёй, на которую я с превеликой радостью опустилась, а тем временем генерал окликнул дровосека, обрубавшего сучья, что налегали на ветхие стены; и, с топором в руке, крепкий старик встал перед нами.

Ничего о здешних надгробиях он поведать не мог; однако есть, сказал он, один старик, лесной объездчик, ныне гостящий в доме священника мили за две отсюда, который мог бы указать всякий памятник старинного рода Карнштейнов; и за малую мзду он взялся привезти его назад, если мы одолжим ему одну из наших лошадей, немногим более чем за полчаса.

— Давно ли ты работаешь в этом лесу? — спросил мой отец у старика.

— Я здесь дровосек, — отвечал тот на своём наречии, — под началом лесничего весь свой век; и отец мой до меня, и так далее, сколько поколений ни возьми. Я мог бы показать вам самый тот дом в деревне, где жили мои предки.

— Отчего же деревня опустела? — спросил генерал.

— Её донимали упыри, сударь; иных выследили до самых могил, там уличили обычными испытаниями и извели обычным способом — отсечением головы, колом да огнём; но не прежде, чем многие из селян были загублены.

— Однако после всех этих законных мер, — продолжал он, — стольких раскопанных могил и стольких вампиров, лишённых их страшной жизни, — деревня не обрела облегчения. Но один моравский вельможа, что случился проездом в этих краях, прослышал, каково тут дело, и, будучи сведущ — как многие в его стране — в подобных материях, вызвался избавить деревню от её мучителя. И сделал он это так: в ту ночь светила яркая луна, и вскоре после захода солнца он поднялся на башни здешней часовни, откуда мог ясно видеть под собою погост; вы его увидите вон из того окна. С этого места он сторожил, пока не увидел, как вампир вышел из своей могилы, положил подле неё льняные пелены, в кои был завёрнут, и заскользил прочь к деревне, дабы терзать её жителей.

Чужестранец, всё это видевший, сошёл с колокольни, взял льняные покровы вампира и вынес их наверх башни, на которую снова взобрался. Когда вампир воротился со своих скитаний и не нашёл своих одежд, он в бешенстве возопил к моравцу, коего завидел на вершине башни и который в ответ поманил его подняться и взять их. Тогда вампир, приняв приглашение, начал взбираться на колокольню, и едва достиг он зубцов, как моравец ударом меча рассёк ему череп надвое, сбросив его вниз на погост, куда, спустившись по витой лестнице, последовал за ним чужестранец и отрубил ему голову, а на другой день выдал её вместе с телом селянам, которые, как подобает, пронзили их колом и сожгли.

Сей моравский вельможа получил от тогдашнего главы рода дозволение убрать гробницу Миркаллы, графини Карнштейн, что он и совершил так основательно, что вскоре самое место её было напрочь позабыто.

— Можешь ли ты указать, где она стояла? — жадно спросил генерал.

Лесничий покачал головою и усмехнулся.

— Ни одна живая душа теперь вам того не скажет, — молвил он. — К тому же говорят, будто тело её было перенесено; но и в этом никто не уверен.

Сказавши так и понуждаемый временем, он опустил топор и удалился, оставив нас дослушивать остаток странной повести генерала.