Capítulo 9 de 117

Глава 9. Вечер помолвки

Вильфор, как мы уже говорили, поспешно вернулся к госпоже де Сен-Меран, на площадь Гран-Кур, и, войдя в дом, застал гостей, которых оставил за столом, за кофе в гостиной. Рене вместе со всем обществом с тревогой ожидала его, и появление его встретили общим восклицанием.

— Ну что, Обезглавливатель, Хранитель государства, роялист, Брут, в чём дело? — воскликнул один. — Говорите же.

— Не грозит ли нам новый террор? — спросил другой.

— Уж не сорвался ли с цепи корсиканский людоед? — крикнул третий.

— Маркиза, — сказал Вильфор, подходя к своей будущей тёще, — прошу у вас прощения за то, что покидаю вас таким образом. Не окажет ли мне маркиз честь побеседовать со мною наедине несколько минут?

— А, значит, дело и вправду серьёзное? — спросил маркиз, заметив тучу, омрачившую чело Вильфора.

— Настолько серьёзное, что я вынужден покинуть вас на несколько дней; итак, — прибавил он, оборачиваясь к Рене, — судите сами, сколь оно важно.

— Вы нас покидаете? — вскричала Рене, не в силах скрыть волнения при этом неожиданном известии.

— Увы, — отвечал Вильфор, — я должен!

— Куда же вы едете? — спросила маркиза.

— Это, сударыня, государственная тайна; но если у вас есть какие-нибудь поручения в Париж, один мой друг отправляется туда нынче вечером и с удовольствием их исполнит. — Гости переглянулись.

— Вы желаете говорить со мною наедине? — сказал маркиз.

— Да, пройдёмте, прошу вас, в библиотеку. — Маркиз взял его под руку, и они вышли из гостиной.

— Ну-с, — спросил он, как только они остались одни, — скажите мне, в чём дело?

— В деле величайшей важности, которое требует моего немедленного присутствия в Париже. Теперь простите мою нескромность, маркиз, но есть ли у вас недвижимое имущество?

— Всё моё состояние в бумагах; семьсот или восемьсот тысяч франков.

— Так продавайте — продавайте, маркиз, не то вы всё потеряете.

— Но как же я могу продать отсюда?

— У вас ведь есть маклер, не так ли?

— Есть.

— Так дайте мне к нему письмо и велите продать безотлагательно, ни минуты не медля; быть может, я и теперь уже опоздаю.

— Чёрт возьми! — воскликнул маркиз. — Так не будем терять времени!

И, сев за стол, он написал письмо своему маклеру, приказывая продать по рыночной цене.

— А теперь, — сказал Вильфор, пряча письмо в бумажник, — мне нужно ещё одно!

— К кому?

— К королю.

— К королю?

— Да.

— Я не смею писать его величеству.

— Я и не прошу вас писать его величеству, но прошу господина де Сальвьё сделать это. Мне нужно письмо, которое позволило бы мне предстать перед королём, минуя все формальности с испрашиванием аудиенции; это стоило бы потери драгоценного времени.

— Но обратитесь к министру юстиции; он имеет право входа в Тюильри и может выхлопотать вам аудиенцию в любой час дня и ночи.

— Без сомнения; но нет нужды делить с ним честь моего открытия. Министр оттеснит меня на задний план и присвоит всю славу себе. Говорю вам, маркиз, моя карьера сделана, если только я первым достигну Тюильри, ибо король не забудет услуги, которую я ему окажу.

— В таком случае идите и собирайтесь. Я позову Сальвьё и заставлю его написать письмо.

— Только поскорее, я должен быть в дороге через четверть часа.

— Велите кучеру остановиться у дверей.

— Вы принесёте мои извинения маркизе и мадемуазель Рене, которых я с великим сожалением покидаю в такой день.

— Вы найдёте их обеих здесь и сможете проститься с ними лично.

— Тысяча благодарностей — а теперь письмо.

Маркиз позвонил, вошёл слуга.

— Скажите графу де Сальвьё, что я желаю его видеть.

— А теперь ступайте, — сказал маркиз.

— Я отлучусь всего на несколько минут.

Вильфор торопливо покинул комнату, но, сообразив, что вид товарища прокурора, бегущего по улицам, был бы способен повергнуть весь город в смятение, он снова перешёл на обычный свой шаг. У своих дверей он заметил в тени фигуру, которая, казалось, поджидала его. То была Мерседес, которая, не получая вестей о своём возлюбленном, пришла тайком справиться о нём.

Когда Вильфор приблизился, она выступила вперёд и стала перед ним. Дантес говорил о Мерседес, и Вильфор тотчас узнал её. Её красота и благородная осанка поразили его, и, когда она спросила, что сталось с её возлюбленным, ему показалось, что она — судья, а он — обвиняемый.

— Молодой человек, о котором вы говорите, — сказал Вильфор резко, — великий преступник, и я ничего не могу для него сделать, мадемуазель. — Мерседес разразилась рыданиями, и, когда Вильфор попытался пройти мимо неё, снова обратилась к нему.

— Но скажите мне хотя бы, где он, чтобы я могла знать, жив он или мёртв, — сказала она.

— Я не знаю; он более не в моих руках, — отвечал Вильфор.

И, желая положить конец этому разговору, он прошёл мимо неё и захлопнул дверь, словно стремясь оградить себя от боли, которую испытывал. Но угрызения совести так не изгонишь; подобно раненому герою Вергилия, он уносил стрелу в своей ране, и, дойдя до гостиной, Вильфор испустил вздох, похожий на рыдание, и опустился в кресло.

Тогда первые муки нескончаемой пытки овладели его сердцем. Человек, которого он принёс в жертву своему честолюбию, невинная жертва, закланная на алтаре отцовских грехов, предстал перед ним бледный и грозный, ведя за руку свою наречённую невесту и неся с собою угрызения совести — не такие, какими изображали их древние, яростные и ужасные, но ту медленную, снедающую муку, чьи терзания час от часу усиливаются вплоть до самого мгновения смерти. И тогда он на миг заколебался. Он не раз требовал для преступников смертной казни, и благодаря его неотразимому красноречию их осуждали, и однако ни малейшая тень раскаяния никогда не омрачала чела Вильфора, ибо они были виновны; по крайней мере, он так полагал; но здесь был невинный человек, чьё счастье он разрушил. В этом случае он был не судьёй, а палачом.

Размышляя так, он ощутил, как то чувство, которое мы описали и которое до сих пор было ему неведомо, поднимается в его груди и наполняет его смутными опасениями. Так раненый инстинктивно вздрагивает при приближении пальца к его ране, пока она не зажила, но рана Вильфора была из тех, что не затягиваются никогда, а если и затягиваются, то лишь затем, чтобы вновь открыться ещё мучительнее прежнего. Если бы в это мгновение нежный голос Рене прозвучал в его ушах, моля о пощаде, или прекрасная Мерседес вошла бы и сказала: «Именем Бога заклинаю вас, верните мне моего наречённого супруга», — его холодные, дрожащие руки подписали бы приказ об освобождении; но ни один голос не нарушил тишины комнаты, и дверь отворилась лишь для того, чтобы впустить камердинера Вильфора, пришедшего доложить, что дорожная карета подана.

Вильфор поднялся, вернее, вскочил с кресла, торопливо выдвинул один из ящиков своего стола, высыпал всё золото, что в нём было, себе в карман, застыл на мгновение неподвижно, прижав руку ко лбу, пробормотал несколько нечленораздельных звуков, а затем, заметив, что слуга накинул ему на плечи плащ, вскочил в карету, приказав почтальонам ехать к господину де Сен-Мерану. Несчастный Дантес был обречён.

Как и обещал маркиз, Вильфор застал маркизу и Рене ожидающими его. Он вздрогнул, увидев Рене, ибо ему почудилось, что она снова станет умолять за Дантеса. Увы, её волнение было всецело своекорыстным: она думала лишь об отъезде Вильфора.

Она любила Вильфора, а он покидал её в ту самую минуту, когда должен был стать её мужем. Вильфор не знал, когда вернётся, и Рене, далёкая от того, чтобы заступаться за Дантеса, ненавидела человека, чьё преступление разлучало её с возлюбленным.

А что же тем временем сталось с Мерседес? Она встретила Фернана на углу улицы де ла Лож; она вернулась в Каталаны и в отчаянии бросилась на своё ложе. Фернан, стоя на коленях подле неё, взял её руку и покрывал её поцелуями, которых Мерседес даже не чувствовала. Так провела она ночь. Лампа погасла, оттого что вышло масло, но она не заметила темноты, и настала заря, но она не знала, что уже день. Горе сделало её слепой ко всему, кроме одного — кроме Эдмона.

— А, ты здесь, — сказала она наконец, оборачиваясь к Фернану.

— Я не покидал тебя со вчерашнего дня, — печально отвечал Фернан.

Господин Моррель не так-то легко сложил оружие. Он узнал, что Дантеса отвезли в тюрьму, и обошёл всех своих друзей и влиятельных лиц города; но по городу уже разнёсся слух, что Дантес арестован как бонапартистский агент; а поскольку даже самые пылкие головы считали всякую попытку Наполеона вновь взойти на трон невозможной, он встречал одни лишь отказы и вернулся домой в отчаянии, объявив, что дело серьёзное и что более ничего сделать нельзя.

Кадрусс был столь же беспокоен и встревожен, но, вместо того чтобы, подобно господину Моррелю, искать способа помочь Дантесу, заперся с двумя бутылками чёрносмородиновой водки в надежде утопить свои размышления. Однако это ему не удалось, и он захмелел настолько, что уже не мог сходить за новой выпивкой, но всё же не настолько, чтобы забыть о случившемся. Опершись локтями о стол, он сидел между двумя пустыми бутылками, а призраки плясали в свете неснятой нагара свечи — призраки, какими Гофман усеивает свои пропитанные пуншем страницы, словно чёрной, причудливой пылью.

Один лишь Данглар был доволен и весел — он избавился от врага и упрочил своё положение на «Фараоне». Данглар был из тех людей, что рождаются с пером за ухом и чернильницей вместо сердца. Всё у него сводилось к умножению или вычитанию. Жизнь человека имела для него куда меньшую цену, чем цифра, особенно когда, отняв её, он мог увеличить итоговую сумму собственных желаний. Он лёг спать в свой обычный час и уснул с миром.

Вильфор, получив письмо от господина де Сальвьё, обнял Рене, поцеловал руку маркизе, пожал руку маркизу и отправился в Париж по эксской дороге.

Старик Дантес умирал от тревоги, желая узнать, что сталось с Эдмоном. Но мы очень хорошо знаем, что сталось с Эдмоном.