Capítulo 79 de 117

Глава 79. Лимонад

Моррель и в самом деле был счастлив. Господин Нуартье только что послал за ним, и ему так не терпелось узнать причину этого приглашения, что он не стал брать извозчика, полагаясь несравненно больше на собственные две ноги, чем на четыре ноги извозчичьей клячи. А потому он пустился бешеным шагом с улицы Меле и торопливо, широкими шагами направлялся в сторону предместья Сент-Оноре.

Моррель шёл твёрдой, мужественной поступью, а бедный Барруа поспевал за ним как мог. Морреллю был всего тридцать один год, Барруа же шёл седьмой десяток; Моррель был без памяти влюблён, а Барруа умирал от жары и напряжения. Эти двое, столь несхожие годами и стремлениями, походили на две вершины треугольника, представляя собою крайние точки удаления и всё же имея точку соединения. Точкой этой был Нуартье, и это он только что послал за Морреллем, прося того не мешкая явиться к нему, — приказание, которое Моррель исполнил в точности, к великому неудобству Барруа. Дойдя до дома, Моррель даже не запыхался, ибо любовь окрыляет наши желания; но Барруа, давно позабывший, что значит любить, был вконец измучен той поспешностью, к которой его принудили.

Старый слуга ввёл Морреля через боковую дверь, затворил дверь кабинета, и вскоре шелест платья возвестил о приходе Валентины. В своём глубоком трауре она была дивно хороша, и Моррель испытывал такое живое наслаждение, глядя на неё, что чувствовал, будто мог бы почти обойтись без беседы с её дедом.

Но послышался стук кресла старика, катившегося по полу, и вскоре он сам появился в комнате. Нуартье взглядом, полным крайней доброты и благоволения, принял благодарности, которыми Моррель осыпал его за своевременное заступничество ради Валентины и его самого, — заступничество, спасшее их от отчаяния. Затем Моррель бросил на больного вопросительный взгляд, силясь угадать, какою новою милостью тот намерен его одарить. Валентина сидела поодаль от них, робко ожидая мгновения, когда ей придётся заговорить. Нуартье устремил на неё глаза.

— Мне сказать то, что вы мне велели? — спросила Валентина. Нуартье подал знак, что да.

— Господин Моррель, — сказала Валентина молодому человеку, глядевшему на неё с живейшим вниманием, — мой дед, господин Нуартье, желал сказать вам тысячу вещей, о которых поведал мне три дня назад; и вот теперь он послал за вами, дабы я их вам передала. Итак, я их передам; и поскольку он избрал меня своею толковательницей, я буду верна этому поручению и не изменю ни единого слова из его намерений.

— О, я слушаю с величайшим нетерпением, — отвечал молодой человек, — говорите, умоляю вас.

Валентина опустила глаза; для Морреля это было доброе предзнаменование, ибо он знал, что лишь счастье способно так одолеть Валентину.

— Мой дед намерен покинуть этот дом, — сказала она, — и Барруа приискивает для него подходящее помещение в другом.

— Но вы, мадемуазель де Вильфор, — вы, без которой господину Нуартье не быть счастливым...

— Я? — перебила Валентина. — Я не покину моего деда, — это между нами дело решённое. Моя комната будет рядом с его. Теперь господину де Вильфору остаётся либо дать согласие на этот замысел, либо отказать; в первом случае я уеду немедля, а во втором — стану ждать своего совершеннолетия, до которого месяцев десять. Тогда я буду свободна, у меня будет независимое состояние, и...

— И что? — спросил Моррель.

— И с согласия моего деда я исполню обещание, которое вам дала.

Эти последние слова Валентина произнесла так тихо, что лишь напряжённое внимание Морреля к её речам позволило ему их расслышать.

— Не так ли изъяснила я ваши желания, дедушка? — сказала Валентина, обращаясь к Нуартье.

— Да, — сказал взгляд старика.

— Под кровом моего деда господин Моррель сможет посещать меня в присутствии моего доброго и достойного покровителя, если мы по-прежнему будем чувствовать, что задуманный нами союз способен обеспечить наше грядущее спокойствие и счастье; и тогда я буду ждать, что господин Моррель придёт и попросит моей руки у меня самой. Но, увы, я слыхала, будто сердца, воспламенённые преградами на пути их желаний, со временем охладевают, когда препятствий больше нет; уповаю, что нам не доведётся испытать это на себе!

— О, — воскликнул Моррель, едва не поддавшись искушению пасть на колени перед Нуартье и Валентиной и поклоняться им, как двум высшим существам, — чем я заслужил в своей жизни столь безграничное счастье?

— А до той поры, — продолжала девушка спокойным и уверенным голосом, — мы будем сообразовываться с обстоятельствами и следовать желаниям наших друзей, покуда желания эти не будут вести в конце концов к нашей разлуке; словом, повторяю, ибо это выражает всё, что я хочу сказать, — мы будем ждать.

— И клянусь принести все жертвы, каких требует это слово, сударь, — сказал Моррель, — и не только со смирением, но и с радостью.

— А потому, — продолжала Валентина, шутливо глядя на Максимилиана, — никаких больше опрометчивых поступков, никаких безрассудных затей; ведь вы, конечно, не пожелаете скомпрометировать ту, что с нынешнего дня почитает себя предназначенной честно и счастливо носить ваше имя?

Взгляд Морреля выражал покорность её велениям. Нуартье смотрел на влюблённых с невыразимой нежностью, а Барруа, остававшийся в комнате в качестве человека, коему дозволено знать всё, что здесь происходит, улыбался юной чете, утирая пот со своего лысого лба.

— До чего вам жарко, добрый мой Барруа, — сказала Валентина.

— Ах, я очень быстро бежал, мадемуазель, но, надобно отдать справедливость господину Морреллю, он бежал ещё быстрее.

Нуартье обратил их внимание на поднос, на котором стояли графин с лимонадом и стакан. Графин был почти полон, если не считать малости, уже выпитой господином Нуартье.

— Полно, Барруа, — сказала девушка, — выпейте лимонаду; я вижу, вам до смерти хочется хорошего глотка.

— По правде говоря, мадемуазель, — сказал Барруа, — я умираю от жажды, и раз вы так любезны, что предлагаете мне, не скрою, я вовсе не прочь выпить за ваше здоровье стаканчик.

— Так выпейте да поскорее возвращайтесь.

Барруа унёс поднос, и не успел он выйти за дверь, которую впопыхах позабыл затворить, как они увидели, что он запрокинул голову и осушил до последней капли стакан, налитый Валентиной. Валентина и Моррель прощались в присутствии Нуартье, когда раздался звонок у входной двери. То был знак посещения. Валентина взглянула на часы.

— Уже за полдень, — сказала она, — а сегодня суббота; полагаю, это доктор, дедушка.

Нуартье взглядом выразил уверенность, что она права в своём предположении.

— Он войдёт сюда, и господину Морреллю лучше уйти, — не так ли, дедушка?

— Да, — подал знак старик.

— Барруа, — крикнула Валентина, — Барруа!

— Иду, мадемуазель, — отозвался тот.

— Барруа отопрёт вам дверь, — сказала Валентина, обращаясь к Морреллю. — А теперь помните одно, господин офицер: мой дед приказывает вам не предпринимать ни единого опрометчивого или необдуманного шага, который мог бы поставить под угрозу наше счастье.

— Я обещал ему ждать, — отвечал Моррель, — и я буду ждать.

В эту минуту вошёл Барруа.

— Кто звонил? — спросила Валентина.

— Доктор д'Авриньи, — сказал Барруа, пошатнувшись, точно готовый упасть.

— Что с вами, Барруа? — спросила Валентина. Старик не ответил, но смотрел на своего господина дикими, вытаращенными глазами, а сведённой судорогой рукой цеплялся за какую-то мебель, чтобы устоять на ногах.

— Он сейчас упадёт! — воскликнул Моррель.

Дрожь, охватившая Барруа, мало-помалу усиливалась, черты лица его совсем исказились, а судорожные подёргивания мышц, казалось, предвещали приближение самого тяжёлого нервного припадка. Нуартье, видя Барруа в столь жалком состоянии, взглядом своим являл все многоразличные движения скорби и сострадания, какие способны оживить сердце человека. Барруа сделал несколько шагов к своему господину.

— Ах, сударь, — сказал он, — скажите мне, что со мною. Я страдаю, я ничего не вижу. Тысячи огненных стрел пронзают мне мозг. Ах, не трогайте меня, умоляю, не трогайте.

К этому времени его помутневшие глаза, казалось, готовы были выскочить из орбит; голова его запрокинулась, и нижняя часть тела начала коченеть. Валентина испустила крик ужаса; Моррель подхватил её на руки, словно желая оградить от неведомой опасности.

— Господин д'Авриньи, господин д'Авриньи! — вскричала она сдавленным голосом. — Помогите, помогите!

Барруа повернулся и с великим усилием, спотыкаясь, сделал несколько шагов, потом рухнул к ногам Нуартье и, опершись рукою о колено больного, воскликнул:

— Господин мой, добрый мой господин!

В это мгновение на пороге появился привлечённый шумом господин де Вильфор. Моррель выпустил Валентину и, отступив в дальний угол комнаты, наполовину скрылся за занавесью. Бледный, точно узревший змею, он устремил испуганный взор на несчастного, бившегося в муках.

Нуартье, горя нетерпением и ужасом, был в отчаянии от полной своей неспособности помочь старому слуге, которого почитал скорее другом, нежели прислужником. По страшно вздувшимся жилам на лбу и по стягиванию мышц вокруг глаз можно было проследить ту ужасную борьбу, что шла между живым, деятельным умом и безжизненным, беспомощным телом.

Барруа, с искажёнными чертами, с налитыми кровью глазами и запрокинутою головой, лежал во весь рост, колотя руками по полу, а ноги его так одеревенели, что казалось, будто они скорее переломятся, нежели согнутся. Вокруг рта проступала лёгкая пена, и дышал он тяжело, с превеликим трудом.

Вильфор, казалось, оцепенел от изумления и стоял, не сводя пристального взгляда с открывшейся ему сцены, не произнося ни слова. Морреля он не заметил. После минуты немого созерцания, во время которого лицо его побледнело, а волосы, казалось, встали дыбом, он бросился к двери с криком:

— Доктор, доктор! идите скорее, идите же, прошу вас!

— Сударыня, сударыня! — кричала Валентина, зовя мачеху и взбегая наверх ей навстречу. — Идите скорее, скорее! И захватите с собою флакон с нюхательною солью.

— В чём дело? — спросила госпожа де Вильфор резким и принуждённым тоном.

— О! идите! идите!

— Но где же доктор? — воскликнул Вильфор. — Где он?

Госпожа де Вильфор неторопливо спустилась по лестнице. В одной руке она держала платок, которым словно бы утирала лицо, в другой — флакон с английскою нюхательною солью. Первый взгляд её при входе в комнату был обращён на Нуартье, чьё лицо, независимо от волнения, какое подобная сцена не могла не вызвать, свидетельствовало, что он пребывает в обычном своём здравии; второй взгляд её был на умирающего. Она побледнела, и глаза её быстро скользнули с слуги и остановились на господине.

— Ради всего святого, сударыня, — сказал Вильфор, — где доктор? Он ведь только что был у вас. Вы же видите, это удар, и его можно было бы спасти, если бы удалось пустить кровь!

— Ел ли он что-нибудь недавно? — спросила госпожа де Вильфор, уклоняясь от вопроса мужа.

— Сударыня, — отвечала Валентина, — он даже не завтракал. Он очень быстро бежал по поручению, с которым послал его мой дед, а когда вернулся, выпил только стакан лимонада.

— Ах, — сказала госпожа де Вильфор, — отчего же он не выпил вина? Лимонад был для него весьма вреден.

— Графин с лимонадом стоял тут же, подле дедушкиного кресла; бедный Барруа умирал от жажды и был рад выпить что попадётся.

Госпожа де Вильфор вздрогнула. Нуартье устремил на неё взгляд, полный глубочайшего испытующего внимания.

— У него такая короткая шея, — проговорила она.

— Сударыня, — сказал Вильфор, — я спрашиваю, где господин д'Авриньи? Ради бога, отвечайте мне!

— Он у Эдуарда, которому нездоровится, — отвечала госпожа де Вильфор, не в силах больше уклоняться от ответа.

Вильфор бросился наверх за ним.

— Возьмите, — сказала госпожа де Вильфор, отдавая свой флакон Валентине. — Ему, без сомнения, пустят кровь; а потому я удалюсь, ибо не выношу вида крови, — и она последовала за мужем наверх. Тут Моррель вышел из своего укрытия, где оставался вовсе не замеченным, столь велико было всеобщее смятение.

— Уходите как можно скорее, Максимилиан, — сказала Валентина, — и ждите, пока я за вами не пошлю. Идите.

Моррель взглянул на Нуартье, испрашивая позволения удалиться. Старик, сохранивший всё обычное своё хладнокровие, подал ему знак, что можно. Молодой человек прижал руку Валентины к губам, а затем покинул дом по чёрной лестнице.

В тот самый миг, когда он выходил из комнаты, Вильфор и доктор вошли через противоположную дверь. Барруа теперь подавал признаки возвращающегося сознания. Кризис, казалось, миновал, послышался тихий стон, и он приподнялся на одно колено. Д'Авриньи и Вильфор уложили его на кушетку.

— Что вы предписываете, доктор? — спросил Вильфор.

— Дайте мне воды и эфира. У вас найдётся в доме, не так ли?

— Да.

— Пошлите за скипидарным маслом и рвотным камнем.

Вильфор тотчас отправил слугу.

— А теперь пусть все удалятся.

— Мне тоже уйти? — робко спросила Валентина.

— Да, мадемуазель, вам в особенности, — отрывисто отвечал доктор.

Валентина в изумлении взглянула на господина д'Авриньи, поцеловала деда в лоб и вышла из комнаты. Доктор с мрачным видом затворил за нею дверь.

— Смотрите, смотрите, доктор, — сказал Вильфор, — он совсем приходит в себя; право, мне кажется, что в конце концов ничего серьёзного тут нет.

Господин д'Авриньи ответил печальной улыбкой.

— Как вы себя чувствуете, Барруа? — спросил он.

— Немного лучше, сударь.

— Не выпьете ли этой воды с эфиром?

— Попробую; только не трогайте меня.

— Отчего же?

— Оттого что я чувствую: стоит вам коснуться меня хотя бы кончиком пальца — и припадок вернётся.

— Пейте.

Барруа взял стакан и, поднеся его к посиневшим губам, отпил около половины предложенного питья.

— Где вы чувствуете боль? — спросил доктор.

— Везде. Всё тело сводит судорогой.

— Не рябит ли у вас в глазах?

— Да.

— Нет ли шума в ушах?

— Ужасного.

— Когда вы впервые это почувствовали?

— Только что.

— Внезапно?

— Да, будто гром грянул.

— И вы ничего не ощущали ни вчера, ни позавчера?

— Ничего.

— Никакой сонливости?

— Никакой.

— Что вы ели сегодня?

— Я ничего не ел; я только выпил стакан лимонада моего господина — вот и всё.

И Барруа обернулся к Нуартье, который, неподвижно застыв в своём кресле, созерцал эту страшную сцену, не позволяя ускользнуть от себя ни слову, ни движению.

— Где этот лимонад? — с живостью спросил доктор.

— Внизу, в графине.

— Где именно внизу?

— На кухне.

— Не сходить ли мне за ним, доктор? — предложил Вильфор.

— Нет, оставайтесь здесь и постарайтесь заставить Барруа допить остаток этого стакана воды с эфиром. Я сам схожу за лимонадом.

Д'Авриньи бросился к двери, стремглав сбежал по чёрной лестнице и в спешке едва не сбил с ног госпожу де Вильфор, которая сама спускалась на кухню. Она вскрикнула, но д'Авриньи не обратил на неё никакого внимания; одержимый единственной мыслью, он единым прыжком одолел последние четыре ступени и ворвался на кухню, где увидел графин, всё ещё на три четверти полный, стоявший на подносе, там, где его оставили. Он кинулся на него, как орёл на добычу. Задыхаясь и едва переводя дух, он вернулся в комнату, из которой только что вышел. Госпожа де Вильфор неспешно поднималась по ступеням, ведущим в её покои.

— Это тот графин, о котором вы говорили? — спросил д'Авриньи.

— Да, доктор.

— Это тот самый лимонад, который вы пили?

— Кажется, тот.

— Каков он был на вкус?

— С горчинкой.

Доктор налил несколько капель лимонада себе на ладонь, поднёс к губам и, прополоскав рот, как это делают, пробуя вино, сплюнул жидкость в камин.

— Без сомнения, тот самый, — сказал он. — А вы тоже пили его, господин Нуартье?

— Да.

— И вы тоже почувствовали горечь?

— Да.

— О доктор, — вскричал Барруа, — припадок опять подступает. О, сделайте же что-нибудь!

Доктор бросился к больному.

— Рвотное, Вильфор, — посмотрите, несут ли его.

Вильфор выскочил в коридор, крича:

— Рвотное! Рвотное! Готово ли оно?

Никто не отвечал. Глубочайший ужас царил во всём доме.

— Будь у меня хоть что-нибудь, чем можно было бы вдуть воздух в лёгкие, — сказал д'Авриньи, оглядываясь по сторонам, — быть может, я предотвратил бы удушье. Но здесь нет ничего, что подошло бы! Ничего!

— О сударь, — кричал Барруа, — неужто вы дадите мне умереть без помощи? О, я умираю! О, спасите меня!

— Перо, перо! — сказал доктор.

На столе лежало перо; он попытался ввести его в рот больного, который среди судорог тщетно силился вызвать рвоту; но челюсти были стиснуты так крепко, что перо не могло сквозь них пройти. Этот второй приступ оказался куда сильнее первого; больной соскользнул с кушетки на пол и корчился там в мучениях. Доктор оставил его в этих судорогах, зная, что ничем не может их облегчить, и, подойдя к Нуартье, отрывисто спросил:

— Как вы себя чувствуете? Хорошо?

— Да.

— Нет ли тяжести в груди? Или, напротив, в желудке легко и покойно?

— Да.

— Стало быть, вы чувствуете себя примерно так же, как обычно после той дозы, что я привык давать вам каждое воскресенье?

— Да.

— Барруа приготовил вам лимонад?

— Да.

— Это вы попросили его отпить немного?

— Нет.

— Господин де Вильфор?

— Нет.

— Госпожа?

— Нет.

— Стало быть, ваша внучка, не так ли?

— Да.

Стон Барруа, сопровождаемый зевотой, от которой, казалось, вот-вот треснут челюсти, привлёк внимание господина д'Авриньи; он оставил господина Нуартье и вернулся к больному.

— Барруа, — сказал доктор, — вы можете говорить?

Барруа пробормотал несколько невнятных слов.

— Попробуйте, сделайте усилие, любезный, — сказал д'Авриньи.

Барруа вновь открыл налитые кровью глаза.

— Кто готовил лимонад?

— Я.

— Вы принесли его господину тотчас, как приготовили?

— Нет.

— Значит, вы где-то его оставляли на время?

— Да; я оставил его в буфетной, потому что меня позвали.

— Кто же тогда принёс его сюда, в эту комнату?

— Мадемуазель Валентина.

Д'Авриньи хлопнул себя ладонью по лбу.

— Праведное небо! — воскликнул он.

— Доктор, доктор! — закричал Барруа, чувствуя приближение нового припадка.

— Неужели они никогда не принесут это рвотное? — спросил доктор.

— Вот стакан, оно уже приготовлено, — сказал Вильфор, входя в комнату.

— Кто его приготовил?

— Аптекарь, который приехал вместе со мной.

— Пейте, — сказал доктор Барруа.

— Невозможно, доктор; слишком поздно; горло сжимается. Я задыхаюсь! О, сердце! Ах, голова! О, какая мука! Долго ли мне ещё так страдать?

— Нет, нет, друг мой, — ответил доктор, — скоро твои страдания прекратятся.

— Ах, я понимаю вас, — проговорил несчастный. — Боже мой, смилуйся надо мною!

И, испустив страшный крик, Барруа рухнул навзничь, точно поражённый молнией. Д'Авриньи приложил руку к его сердцу и поднёс к его губам стакан.

— Ну что? — спросил Вильфор.

— Ступайте на кухню и принесите мне фиалкового сиропа.

Вильфор тотчас вышел.

— Не тревожьтесь, господин Нуартье, — сказал д'Авриньи, — я отнесу больного в соседнюю комнату, чтобы пустить ему кровь; на такие приступы очень страшно смотреть.

И, подхватив Барруа под мышки, он оттащил его в смежную комнату; но почти тотчас же вернулся за лимонадом. Нуартье закрыл правый глаз.

— Вы хотите видеть Валентину, не так ли? Я велю послать её к вам.

Вильфор вернулся, и д'Авриньи встретил его в коридоре.

— Ну, как он теперь? — спросил Вильфор.

— Войдите сюда, — сказал д'Авриньи и повёл его в комнату, где лежал больной.

— Он всё ещё в припадке? — спросил королевский прокурор.

— Он умер.

Вильфор отступил на несколько шагов и, всплеснув руками, воскликнул с непритворным изумлением и участием:

— Умер! И так скоро!

— Да, очень скоро, — сказал доктор, глядя на лежавший перед ним труп, — но это не должно вас удивлять; господин и госпожа де Сен-Меран умерли так же скоро. В вашем доме люди умирают весьма внезапно, господин де Вильфор.

— Как? — вскричал прокурор с ужасом и смятением в голосе. — Вы всё ещё носитесь с этой страшной мыслью?

— Всё ещё, сударь; и всегда буду носиться, — ответил д'Авриньи, — ибо она ни на миг не переставала владеть моим умом; и чтобы вы окончательно убедились, что на сей раз я не ошибаюсь, выслушайте хорошенько то, что я вам скажу, господин де Вильфор.

Прокурор судорожно вздрогнул.

— Существует яд, который губит жизнь, почти не оставляя заметных следов. Я знаю его хорошо; я изучил его во всех его проявлениях и в действиях, которые он производит. Я распознал присутствие этого яда как в случае с бедным Барруа, так и в случае с госпожою де Сен-Меран. Есть способ обнаружить его. Он возвращает синеву лакмусовой бумаге, покрасневшей от кислоты, и обращает фиалковый сироп в зелёный цвет. Лакмусовой бумаги у нас нет, но вот, смотрите, несут фиалковый сироп.

Доктор был прав; в коридоре послышались шаги. Господин д'Авриньи отворил дверь и принял из рук горничной чашку, содержавшую две или три ложки сиропа; затем он тщательно затворил дверь.

— Смотрите, — сказал он прокурору, чьё сердце билось так громко, что стук его был почти слышен, — вот в этой чашке немного фиалкового сиропа, а в этом графине — остаток лимонада, который пили господин Нуартье и Барруа. Если лимонад чист и безвреден, сироп сохранит свой цвет; если же, напротив, в лимонад подмешан яд, сироп сделается зелёным. Смотрите внимательно!

Затем доктор медленно влил несколько капель лимонада из графина в чашку, и в тот же миг на дне чашки начал образовываться лёгкий мутноватый осадок; сначала этот осадок принял голубоватый оттенок, потом от сапфирового цвета перешёл к опаловому, а от опалового — к изумрудному. Дойдя до этого последнего оттенка, он более не менялся. Итог опыта не оставлял более никаких сомнений.

— Несчастный Барруа отравлен, — сказал д'Авриньи, — и я буду отстаивать это утверждение перед Богом и людьми.

Вильфор не сказал ничего, но всплеснул руками, широко раскрыл помертвевшие глаза и, сражённый волнением, опустился в кресло.