Capítulo 65 de 117

Глава 65. Супружеская сцена

На площади Людовика XV трое молодых людей расстались, а именно: Моррель направился к Бульварам, Шато-Рено — к мосту Революции, а Дебрэ — к набережной. По всей вероятности, Моррель и Шато-Рено вернулись к своим «домашним очагам», как выражаются с трибуны Палаты в отшлифованных речах и в театре на улице Ришелье в складно написанных пьесах; но с Дебрэ дело обстояло иначе. Достигнув калитки Лувра, он свернул налево, галопом пересёк Карусельную площадь, проехал по улице Сент-Оноре и, вырвавшись из улицы Мишодьер, оказался у дверей г-на Данглара как раз в то мгновение, когда ландо Вильфора, высадив его самого и его жену в предместье Сент-Оноре, остановилось, чтобы доставить баронессу к её собственному дому.

Дебрэ с видом человека, привычного к этому дому, первым вошёл во двор, бросил поводья в руки лакею и вернулся к дверце, чтобы встретить госпожу Данглар, которой предложил руку, чтобы проводить её в апартаменты. Как только ворота затворились и Дебрэ с баронессой остались одни во дворе, он спросил:

— Что с вами было, Эрмина? И отчего вас так тронула эта история, вернее сказать — небылица, которую рассказал граф?

— Оттого, что весь вечер я была в отвратительном расположении духа, мой друг, — сказала баронесса.

— Нет, Эрмина, — возразил Дебрэ, — этому вы меня не убедите; напротив, вы были в превосходном настроении, когда приехали к графу. Господин Данглар, конечно, был несносен, но я знаю, как мало трогает вас его дурной нрав. Кто-то вас огорчил; я никому не позволю досаждать вам.

— Вы ошибаетесь, Люсьен, уверяю вас, — ответила госпожа Данглар, — и то, что я вам сказала, — истинная правда, к чему прибавьте ещё то дурное настроение, которое вы заметили, но о котором я не сочла нужным упоминать.

Было очевидно, что госпожа Данглар страдала одним из тех приступов нервической раздражительности, в которых женщины зачастую не в силах дать отчёта даже самим себе; или же, как угадал Дебрэ, что она испытала некое тайное волнение, в котором не желала признаться никому. Будучи человеком, знавшим, что первое из этих недомоганий есть одна из неизбежных расплат за принадлежность к женскому полу, он не стал тогда настаивать на расспросах, но выждал более подходящего случая, чтобы вновь допросить её или получить признание proprio motu.

У дверей своих апартаментов баронесса встретила мадемуазель Корнели, свою доверенную горничную.

— Что делает моя дочь? — спросила госпожа Данглар.

— Она музицировала весь вечер, а потом легла спать, — ответила мадемуазель Корнели.

— Однако мне кажется, я слышу её фортепиано.

— Это мадемуазель Луиза д'Армильи играет, покамест мадемуазель Данглар в постели.

— Хорошо, — сказала госпожа Данглар, — идёмте, поможете мне раздеться.

Они вошли в спальню. Дебрэ растянулся на широкой софе, а госпожа Данглар удалилась в уборную с мадемуазель Корнели.

— Дорогой мой господин Люсьен, — сказала госпожа Данглар через дверь, — вы вечно жалуетесь, что Эжени не удостоит вас ни словом.

— Сударыня, — ответил Люсьен, играя с маленькой собачкой, которая, признав в нём друга дома, ожидала ласки, — я не единственный, кто сетует на подобное; кажется, я слышал, как Морсер говорил, что не может выудить ни слова у своей невесты.

— Верно, — сказала госпожа Данглар, — однако мне думается, что всё это пройдёт и что однажды вы увидите, как она входит в ваш кабинет.

— В мой кабинет?

— По крайней мере, в кабинет министра.

— С какой же стати?

— Чтобы просить ангажемента в Опере. Право, я никогда не видывала такого помешательства на музыке; для благовоспитанной барышни это просто смешно.

Дебрэ улыбнулся.

— Что ж, — сказал он, — пусть приходит, с вашего согласия и согласия барона, и мы постараемся дать ей ангажемент, хотя мы слишком бедны, чтобы оплачивать такой талант, как у неё.

— Ступайте, Корнели, — сказала госпожа Данглар, — вы мне больше не нужны.

Корнели повиновалась, и в следующую минуту госпожа Данглар вышла из уборной в прелестном свободном платье и, приблизившись, села подле Дебрэ. Затем она принялась задумчиво ласкать маленького спаниеля. Люсьен с минуту молча смотрел на неё.

— Полно, Эрмина, — сказал он немного погодя, — ответьте откровенно: что-то вас тревожит, не так ли?

— Ничего, — ответила баронесса.

И всё же, едва в силах дышать, она поднялась и подошла к зеркалу.

— Я нынче просто страшна, — сказала она.

Дебрэ поднялся, улыбаясь, и уже собирался опровергнуть последнее утверждение баронессы, как вдруг дверь распахнулась. Появился г-н Данглар; Дебрэ снова сел. При звуке отворяющейся двери госпожа Данглар обернулась и взглянула на мужа с изумлением, которое даже не потрудилась скрыть.

— Добрый вечер, сударыня, — сказал банкир, — добрый вечер, господин Дебрэ.

Вероятно, баронесса решила, что этот неожиданный визит означает желание загладить резкие слова, сказанные им днём. Приняв величавый вид, она обернулась к Дебрэ, не отвечая мужу.

— Почитайте мне что-нибудь, господин Дебрэ, — сказала она.

Дебрэ, слегка смущённый этим визитом, оправился, увидев спокойствие баронессы, и взял книгу, заложенную перламутровым ножом с золотой насечкой.

— Прошу прощения, — сказал банкир, — но вы утомитесь, баронесса, от столь поздних бдений, а господину Дебрэ ехать отсюда неблизко.

Дебрэ был поражён — не только оттого, что услышал, как Данглар говорит столь спокойно и учтиво, но и оттого, что было очевидно: под внешней учтивостью в самом деле таилась решительная готовность противиться всему, чего бы ни пожелала его жена. Баронесса тоже была удивлена и выразила своё изумление взглядом, который, без сомнения, произвёл бы некоторое действие на её мужа, не будь тот всецело поглощён газетой, где отыскивал биржевые котировки на закрытие торгов. Вышло так, что надменный взгляд совершенно не достиг цели.

— Господин Люсьен, — сказала баронесса, — уверяю вас, у меня нет ни малейшего желания спать, и мне надо сказать вам нынче вечером тысячу вещей, которые вы должны выслушать, даже если задремлете, слушая меня.

— Я к вашим услугам, сударыня, — холодно ответил Люсьен.

— Дорогой мой господин Дебрэ, — сказал банкир, — не убивайте себя нынче вечером, слушая вздор госпожи Данглар, ведь вы с тем же успехом можете выслушать его и завтра; а этот вечер я оставляю за собой и посвящу его, если вы позволите, беседе о некоторых важных предметах с моей женой.

На сей раз удар был так метко нацелен и попал так прямо в цель, что Люсьен и баронесса опешили и переглянулись, будто ища друг у друга помощи против этого нападения, но неодолимая воля хозяина дома взяла верх, и муж остался победителем.

— Не думайте, будто я хочу выпроводить вас, дорогой Дебрэ, — продолжал Данглар, — о нет, вовсе нет. Непредвиденное обстоятельство вынуждает меня просить у жены короткой беседы; я так редко обращаюсь с подобной просьбой, что, уверен, вы не поставите мне этого в укор.

Дебрэ пробормотал что-то, поклонился и вышел, ударившись о край двери, точно Нафан в «Гофолии».

— Поразительно, — сказал он, когда дверь за ним затворилась, — до чего легко эти мужья, над которыми мы потешаемся, берут над нами верх.

Когда Люсьен удалился, Данглар занял его место на софе, закрыл раскрытую книгу и, приняв убийственно повелительную позу, принялся играть с собачкой; но животное, любившее его не так сильно, как Дебрэ, попыталось его укусить, и Данглар, схватив его за шкирку, швырнул на кушетку в другом конце комнаты. Собачка взвизгнула на лету, но, достигнув места назначения, забилась за подушки и, ошеломлённая столь непривычным обращением, застыла безмолвно и неподвижно.

— Знаете ли, сударь, — спросила баронесса, — а ведь вы делаете успехи? Обыкновенно вы всего лишь грубы, но нынче вечером вы просто зверь.

— Это оттого, что я в худшем расположении духа, чем обычно, — ответил Данглар.

Эрмина взглянула на банкира с высочайшим презрением. Подобные взгляды нередко выводили из себя самолюбие Данглара, но нынче вечером он не обратил на них никакого внимания.

— А какое мне дело до вашего дурного настроения? — сказала баронесса, раздражённая невозмутимостью мужа. — Разве это меня касается? Держите ваше дурное настроение дома, в ваших денежных сундуках, или, коли у вас есть служащие, которым вы платите, срывайте его на них.

— Ну нет, — возразил Данглар, — совет ваш дурён, и я ему не последую. Мои денежные сундуки — это мой Пактол, как, помнится, говорит господин Демустье, и я не стану ни замедлять его течения, ни возмущать его спокойствия. Мои служащие — честные люди, наживающие мне состояние и оплачиваемые мною много ниже их заслуг, если ценить их по тому, что они приносят; посему я не стану на них гневаться; те, на кого я гневаюсь, — это те, кто ест мои обеды, ездит на моих лошадях и проматывает моё состояние.

— И кто же, скажите на милость, те особы, что проматывают ваше состояние? Выражайтесь яснее, прошу вас, сударь.

— О, будьте покойны! Я не загадываю загадок, и вы скоро узнаете, что я имею в виду. Люди, проматывающие моё состояние, — это те, кто вытягивает из него семьсот тысяч франков в течение часа.

— Я вас не понимаю, сударь, — сказала баронесса, силясь скрыть дрожь в голосе и краску на лице.

— Напротив, вы понимаете меня превосходно, — сказал Данглар, — но, коли вы будете упорствовать, я скажу вам, что только что потерял семьсот тысяч франков на испанском займе.

— И что же, — спросила баронесса, — по-вашему, я в ответе за эту потерю?

— А почему бы и нет?

— Разве по моей вине вы потеряли семьсот тысяч франков?

— Уж во всяком случае не по моей.

— Раз и навсегда, сударь, — резко ответила баронесса, — я говорю вам, что не желаю слышать разговоров о деньгах; это язык, которого я никогда не слыхала ни в доме моих родителей, ни в доме моего первого мужа.

— О, охотно верю, ведь ни у того, ни у других не было за душой ни гроша.

— Тем более у меня есть причина не разуметь этого банковского жаргона, который здесь трезвонит мне в уши с утра до ночи; этот звон бренчащих экю, которые без конца пересчитывают и перекладывают, мне отвратителен. Знаю лишь одно, что мне противнее, — это звук вашего голоса.

— В самом деле? — сказал Данглар. — Ну, это меня удивляет, ведь я полагал, что вы принимаете живейшее участие во всех моих делах!

— Я? Что могло вбить вам в голову подобную мысль?

— Вы сами.

— Вот как? Что же дальше?

— Именно так.

— Хотела бы я знать, по какому случаю?

— О, mon Dieu! это проще простого. В феврале минувшем вы первая рассказали мне о гаитянских бумагах. Вам приснилось, будто в гавань Гавра вошёл корабль, будто этот корабль привёз весть о том, что платёж, считавшийся потерянным, вот-вот будет совершён. Я знаю, сколь прозорливы ваши сны; посему я тотчас же скупил столько акций гаитянского долга, сколько сумел, и выручил на этом четыреста тысяч франков, из коих сто тысяч были честно выплачены вам. Вы истратили их, как вам заблагорассудилось; это было ваше дело. В марте зашла речь о концессии на железную дорогу. Явились три компании, каждая предлагала равные обеспечения. Вы сказали мне, что ваше чутьё, — и хотя вы уверяете, будто ничего не смыслите в спекуляциях, я, напротив, полагаю, что в иных делах ваше разумение весьма ясно, — так вот, вы сказали мне, что чутьё велит вам верить, будто концессия достанется компании, именуемой Южной. Я скупил две трети акций этой компании; как вы и предвидели, акции утроились в цене, и я подхватил миллион, из которого двести пятьдесят тысяч франков были выплачены вам на булавки. Как вы истратили эти двести пятьдесят тысяч франков — не моё дело.

— Когда же вы дойдёте до сути? — вскричала баронесса, дрожа от гнева и нетерпения.

— Терпение, сударыня, я к тому и веду.

— И то счастье.

— В апреле вы поехали обедать к министру. Вы услышали приватный разговор об испанских делах — об изгнании дона Карлоса. Я купил несколько испанских бумаг. Изгнание совершилось, и я положил в карман шестьсот тысяч франков в тот день, когда Карл V вновь перешёл Бидассоа. Из этих шестисот тысяч франков вы взяли пятьдесят тысяч экю. Они были ваши, вы распорядились ими по своему усмотрению, а я не задавал вопросов; но не менее верно и то, что в этом году вы получили пятьсот тысяч ливров.

— Хорошо, сударь, а что же дальше?

— Ах да, вот как раз после этого вы всё и испортили.

— Право, ваша манера выражаться...

— Она передаёт мою мысль, а больше мне ничего и не нужно. Так вот, три дня спустя вы толковали о политике с господином Дебрэ и вообразили из его слов, будто дон Карлос вернулся в Испанию. Что ж, я продал свои бумаги, слух разнёсся, и я уже не продавал — я их попросту раздавал; на следующий день выясняется, что весть была ложной, и из-за этого ложного слуха я потерял семьсот тысяч франков.

— И что же?

— А то, что раз уж я отдавал вам четвёртую часть моих прибылей, полагаю, вы обязаны мне четвёртой частью моих убытков; четвёртая часть от семисот тысяч франков — это сто семьдесят пять тысяч франков.

— То, что вы говорите, нелепо, и я не пойму, к чему сюда приплетено имя господина Дебрэ.

— К тому, что, коли у вас нет тех ста семидесяти пяти тысяч франков, которых я требую, вы, должно быть, ссудили их вашим друзьям, а господин Дебрэ — один из ваших друзей.

— Как вам не стыдно! — воскликнула баронесса.

— О, обойдёмся без жестов, без криков, без нынешних мелодрам, не то вы вынудите меня сказать вам, что я вижу, как Дебрэ уходит отсюда, положив в карман все пятьсот тысяч ливров, которые вы передали ему в этом году, посмеиваясь про себя и говоря, что нашёл то, чего не открыли и самые искусные игроки, — а именно рулетку, где он выигрывает, не ставя, и не остаётся в убытке, когда проигрывает.

Баронесса пришла в ярость.

— Негодяй! — вскричала она. — Посмеете ли вы сказать мне, будто не знали того, в чём теперь меня упрекаете?

— Я не говорю, что знал, и не говорю, что не знал. Я лишь предлагаю вам вглядеться в моё поведение за те четыре года, что мы перестали быть мужем и женой, и убедиться, всегда ли оно оставалось последовательным. Спустя некоторое время после нашего разрыва вам вздумалось изучать пение под руководством того знаменитого баритона, что имел столь громкий успех в Итальянском театре; в то же самое время мне заблагорассудилось учиться танцам у той танцовщицы, что стяжала себе такую славу в Лондоне. Это обошлось мне, на вас и на меня, в сто тысяч франков. Я не сказал ни слова, ибо в доме надлежит хранить мир; а сто тысяч франков за то, чтобы дама и господин выучились как должно пению и танцам, — не так уж много. Что ж, петь вам скоро наскучило, и вы возымели охоту изучать дипломатию с секретарём министра. Понимаете ли, мне это совершенно безразлично, покуда вы платите за уроки из своего собственного кошелька. Но нынче я обнаруживаю, что вы черпаете из моего и что ваше ученичество может стоить мне семьсот тысяч франков в месяц. Остановитесь на этом, сударыня, ибо так продолжаться не может. Либо ваш дипломат станет давать свои уроки бесплатно, и тогда я буду его терпеть, либо ноги его больше не будет в моём доме, — понимаете ли вы меня, сударыня?

— О, это уж слишком! — вскричала Эрмина, задыхаясь. — Вы хуже, чем негодяй.

— Однако, — продолжал Данглар, — я вижу, что вы даже на этом не остановились...

— Оскорбления!

— Вы правы; оставим эти факты в стороне и станем рассуждать хладнокровно. Я никогда не вмешивался в ваши дела иначе как ради вашего же блага; поступайте и вы со мной так же. Вы говорите, что вам нет никакого дела до моей кассы. Пусть будет так. Распоряжайтесь своею, как вам угодно, но не наполняйте и не опустошайте моей. Впрочем, откуда мне знать, не была ли это политическая уловка, не сговорился ли министр, взбешённый тем, что видит меня в оппозиции, и завидующий народной симпатии, которую я к себе возбуждаю, с господином Дебрэ, чтобы меня разорить?

— Как правдоподобно!

— А почему бы и нет? Кто когда-либо слыхал о подобном случае? Ложная телеграфная депеша — ведь почти невозможно, чтобы сигналы были поданы столь ошибочно, как в этих двух последних телеграммах. Это было сделано нарочно, ради меня, — я в том уверен.

— Сударь, — смиренно проговорила баронесса, — разве вам неизвестно, что служащий, состоявший там, был уволен, что поговаривали о том, чтобы предать его суду, что был отдан приказ о его аресте и что приказ этот был бы приведён в исполнение, если бы он не спасся бегством, а это доказывает, что он был либо безумен, либо виновен? То была ошибка.

— Да, ошибка, что насмешила глупцов, что заставила министра провести бессонную ночь, что заставила секретарей министра измарать несколько листов бумаги, но что стоила мне семисот тысяч франков.

— Но, сударь, — вдруг сказала Эрмина, — если всё это, как вы говорите, дело рук господина Дебрэ, отчего же вместо того, чтобы обратиться прямо к нему, вы приходите и говорите об этом мне? Отчего, желая обвинить мужчину, вы обращаетесь к женщине?

— Разве я знаю господина Дебрэ? Разве я желаю его знать? Разве я желаю знать, что он даёт советы? Разве я желаю им следовать? Разве я играю на бирже? Нет; всё это делаете вы, а не я.

— И всё же мне кажется, что раз вы этим пользуетесь...

Данглар пожал плечами.

— Глупое создание! — воскликнул он. — Женщины воображают себя талантливыми оттого лишь, что им удалось провести две-три интриги, не сделавшись притчей во языцех всего Парижа! Но знайте: если бы вы даже скрыли свои шалости от мужа, едва постигшего начала этого искусства, — ибо мужья, как правило, ничего не желают видеть, — вы всё равно оставались бы лишь бледным подражанием большинству ваших подруг из светских дам. Но со мною было не так, — я вижу и всегда видел всё в течение последних шестнадцати лет. Быть может, вам и удавалось утаить мысль; но ни один шаг, ни один поступок, ни одна оплошность не ускользнули от меня, покуда вы льстили себя своею ловкостью и твёрдо верили, что обманываете меня. И каков же был итог? А тот, что, благодаря моему мнимому неведению, нет среди ваших друзей ни одного, от господина де Вильфора до господина Дебрэ, кто не трепетал бы предо мною. Нет ни одного, кто не обходился бы со мною как с хозяином дома, — а это единственное звание, какого я желаю в отношении вас; нет, наконец, ни одного, кто осмелился бы говорить обо мне так, как я говорил о них сегодня. Я дозволяю вам сделать меня ненавистным, но я не позволю вам выставить меня смешным и, паче всего, я запрещаю вам меня разорять.

Баронесса держалась довольно спокойно, пока не было произнесено имя Вильфора; но тут она побледнела и, вскочив, словно подброшенная пружиной, простёрла руки, будто заклиная призрак; затем она сделала два-три шага к мужу, точно желая вырвать у него тайну, которой он не знал или которую утаивал ради какого-то гнусного расчёта, — гнусного, как и все его расчёты.

— Господин де Вильфор! Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что господин де Наргон, ваш первый муж, не будучи ни философом, ни банкиром, — а может статься, будучи и тем и другим, — и видя, что с королевского прокурора взять нечего, умер от горя или от ярости, обнаружив по возвращении из девятимесячной отлучки, что вы уже шестой месяц как беременны. Я груб, — я не только это допускаю, но и хвалюсь этим; в том одна из причин моего успеха в коммерческих делах. Отчего он убил себя, а не вас? Оттого, что у него не было наличных, которые нужно было спасать. Моя жизнь принадлежит моим наличным. Господин Дебрэ заставил меня потерять семьсот тысяч франков; пусть же он несёт свою долю убытка, и мы будем жить, как прежде; если же нет, пусть объявит себя несостоятельным на эти двести пятьдесят тысяч ливров и поступит, как поступают все банкроты, — исчезнет. Он премилый молодой человек, я это признаю, когда вести его верны; но когда они неверны, на свете найдётся пятьдесят других, что справятся с делом лучше него.

Госпожа Данглар словно приросла к месту; она сделала отчаянное усилие, чтобы ответить на этот последний выпад, но упала в кресло, думая о Вильфоре, о сцене за обедом, о странной череде несчастий, что обрушились на её дом за последние несколько дней и обратили обычное спокойствие её жилища в подмостки скандальных пререканий.

Данглар даже не взглянул на неё, хотя она изо всех сил старалась лишиться чувств. Он затворил за собою дверь спальни, не прибавив более ни слова, и вернулся в свои покои; и когда госпожа Данглар очнулась от своего полуобморока, она почти готова была поверить, что видела дурной сон.