Capítulo 43 de 117

Глава 43. Дом в Отейле

Спускаясь по лестнице, Монте Кристо заметил, что Бертуччо крестится на корсиканский манер, то есть чертит в воздухе большим пальцем крестное знамение, а усевшись в карету, шепчет короткую молитву. Всякий, кроме человека, снедаемого неутолимой жаждой познания, сжалился бы, видя необычайное отвращение управляющего к затеянной графом поездке за городские стены; но граф был слишком любопытен, чтобы избавить Бертуччо от этого небольшого путешествия. Через двадцать минут они были в Отейле; волнение управляющего всё возрастало по мере того, как они въезжали в предместье. Бертуччо, забившись в угол кареты, с лихорадочной тревогой принялся разглядывать каждый дом, мимо которого они проезжали.

— Велите остановиться на улице Фонтен, номер двадцать восемь, — сказал граф, устремив взгляд на управляющего, которому он отдавал это распоряжение.

Лоб Бертуччо покрылся испариной; однако он повиновался и, высунувшись из окна, крикнул кучеру:

— Улица Фонтен, номер двадцать восемь.

Дом номер двадцать восемь стоял на краю предместья; за время пути настала ночь, и темнота придавала окрестностям искусственный вид театральной декорации. Карета остановилась, лакей соскочил с козел и распахнул дверцу.

— Ну что же, — сказал граф, — вы не выходите, господин Бертуччо? Стало быть, вы намерены остаться в карете? О чём вы задумались нынче вечером?

Бертуччо выскочил наружу и подставил графу плечо; на этот раз тот оперся на него, спускаясь по трём ступенькам подножки.

— Постучите, — сказал граф, — и доложите обо мне.

Бертуччо постучал, дверь отворилась, и на пороге показался привратник.

— Что вам угодно? — спросил он.

— Это ваш новый хозяин, любезный, — сказал лакей.

И он протянул привратнику предписание нотариуса.

— Так дом продан? — спросил привратник. — И этот господин будет здесь жить?

— Да, друг мой, — отвечал граф, — и я постараюсь не дать вам повода жалеть о прежнем хозяине.

— О сударь, — сказал привратник, — жалеть о нём мне почти не придётся, ведь он бывал здесь редко; вот уже пять лет, как он приезжал сюда в последний раз, и хорошо сделал, что продал дом, потому что тот не приносил ему ровно ничего.

— А как звали вашего прежнего хозяина? — спросил Монте Кристо.

— Маркиз де Сен-Меран. Уж наверное он продал дом не за то, что сам за него отдал.

— Маркиз де Сен-Меран! — повторил граф. — Это имя мне знакомо; маркиз де Сен-Меран! — И он как будто задумался.

— Старый господин, — продолжал привратник, — верный слуга Бурбонов; у него была единственная дочь, которая вышла замуж за господина де Вильфора, бывшего королевским прокурором в Ниме, а после в Версале.

Монте Кристо взглянул на Бертуччо, который сделался белее стены, к которой прислонился, чтобы не упасть.

— И разве эта дочь не умерла? — спросил Монте Кристо. — Мне кажется, я слышал об этом.

— Да, сударь, двадцать один год тому назад; и с тех пор мы и трёх раз не видели бедного маркиза.

— Благодарю, благодарю, — сказал Монте Кристо, поняв по полному упадку сил управляющего, что дальше натягивать струну нельзя, не рискуя порвать её. — Дайте мне огня.

— Прикажете проводить вас, сударь?

— Нет, в этом нет надобности; Бертуччо мне посветит.

И к этим словам Монте Кристо присовокупил две золотые монеты, которые исторгли у привратника поток благодарностей и благословений.

— Ах, сударь, — сказал тот, тщетно пошарив на каминной полке и на этажерках, — у меня нет свечей.

— Возьмите один из каретных фонарей, Бертуччо, — сказал граф, — и покажите мне комнаты.

Управляющий молча повиновался, но по тому, как дрожала рука, державшая фонарь, легко было видеть, чего стоило ему это послушание. Они обошли довольно просторный нижний этаж; второй этаж состоял из гостиной, ванной комнаты и двух спален; возле одной из спален они вышли к винтовой лестнице, которая вела вниз, в сад.

— А вот и потайная лестница, — сказал граф, — это удобно. Посветите мне, господин Бертуччо, и ступайте вперёд; посмотрим, куда она ведёт.

— Сударь, — отвечал Бертуччо, — она ведёт в сад.

— А позвольте узнать, откуда вам это известно?

— По крайней мере, так должно быть.

— Что ж, убедимся в этом.

Бертуччо вздохнул и пошёл вперёд; лестница и в самом деле выходила в сад. У наружной двери управляющий остановился.

— Идите же, господин Бертуччо, — сказал граф.

Но тот, к кому он обращался, стоял как вкопанный — оцепенелый, растерянный, ошеломлённый; блуждающий взгляд его метался вокруг, словно в поисках следов какого-то страшного события, а сжатыми кулаками он будто силился отогнать чудовищные воспоминания.

— Ну что же! — настаивал граф.

— Нет, нет, — вскричал Бертуччо, опуская фонарь у выступа внутренней стены. — Нет, сударь, это невозможно; дальше я идти не могу.

— Что это значит? — раздался неотразимый голос Монте Кристо.

— Да ведь вы сами видите, ваше сиятельство, — воскликнул управляющий, — что это неспроста; что, задумав купить дом, вы покупаете его непременно в Отейле, а покупая его в Отейле, останавливаетесь как раз на доме номер двадцать восемь по улице Фонтен. Ах, отчего я не рассказал вам всего? Уж наверное вы не заставили бы меня приехать сюда. Я надеялся, что вашим домом окажется какой-нибудь другой, не этот; словно и не было в Отейле иного дома, кроме дома убийства!

— Что, что! — вскричал Монте Кристо, вдруг остановившись. — Что за слова вы произносите? Чёртов человек, истый корсиканец — вечно у вас тайны да суеверия! Полно, берите фонарь, осмотрим сад; надеюсь, со мною вы не боитесь призраков?

Бертуччо поднял фонарь и повиновался. Отворившаяся дверь открыла взору мрачное небо, где луна тщетно силилась пробиться сквозь море облаков, которые окутывали её волнами тумана; на миг она озаряла их, чтобы тут же снова погрузиться во мрак. Управляющий хотел свернуть налево.

— Нет, нет, сударь, — сказал Монте Кристо. — К чему нам держаться дорожек? Вот прекрасная лужайка; пойдёмте прямо.

Бертуччо отёр пот со лба, но повиновался; однако он всё забирал влево. Монте Кристо, напротив, пошёл вправо; приблизившись к купе деревьев, он остановился. Управляющий не мог сдержаться.

— Отойдите, сударь, отойдите оттуда, умоляю вас; вы стоите как раз на том самом месте!

— На каком месте?

— Где он упал.

— Дорогой мой господин Бертуччо, — сказал Монте Кристо, смеясь, — возьмите себя в руки; мы ведь не в Сартене и не в Корте. Это не корсиканский маки, а английский сад; дурно ухоженный, признаю, но всё же не следует его за это порочить.

— Сударь, заклинаю вас, не стойте там!

— Мне сдаётся, вы сходите с ума, Бертуччо, — холодно сказал граф. — Если это так, то предупреждаю вас, я велю поместить вас в сумасшедший дом.

— Увы, ваше сиятельство, — отвечал Бертуччо, складывая руки и качая головой так, что граф расхохотался бы, если бы им не владели мысли высшего порядка, заставлявшие его ловить малейшее откровение этой боязливой совести. — Увы, ваше сиятельство, беда свершилась!

— Господин Бертуччо, — сказал граф, — с превеликим удовольствием сообщаю вам, что вы размахиваете руками, ломаете пальцы и вращаете глазами, точно человек, одержимый бесом, который не желает его покидать; а я всегда замечал, что упорнее всех прочих не поддаётся изгнанию бес по имени тайна. Я знал, что вы корсиканец. Я знал, что вы мрачны и вечно копаетесь в какой-то давней истории с вендеттой; и я смотрел на это сквозь пальцы в Италии, потому что там на подобные вещи не обращают внимания. Но во Франции их считают дурным тоном; здесь есть жандармы, занятые такими делами, судьи, которые выносят приговоры, и эшафоты, которые мстят.

Бертуччо стиснул руки, и так как при всех этих движениях он не выпускал фонаря, свет озарял его бледное, искажённое лицо. Монте Кристо разглядывал его тем же взглядом, каким в Риме следил за казнью Андреа, а затем произнёс тоном, от которого дрожь пробежала по жилам бедного управляющего:

— Стало быть, аббат Бузони сказал мне неправду, — промолвил он, — когда после своего путешествия по Франции в тысяча восемьсот двадцать девятом году прислал вас ко мне с рекомендательным письмом, в котором перечислял все ваши достоинства. Что ж, я напишу аббату; я возложу на него ответственность за дурное поведение его протеже и скоро узнаю всё об этом убийстве. Только предупреждаю вас: живя в какой-либо стране, я подчиняюсь всем её законам и вовсе не желаю из-за вас навлечь на себя гнев французского правосудия.

— О, не делайте этого, ваше сиятельство; я всегда служил вам верой и правдой, — в отчаянии вскричал Бертуччо. — Я всегда был честным человеком и, насколько это было в моих силах, творил добро.

— Не отрицаю, — отвечал граф, — но отчего же вы так взволнованы? Это дурной знак; спокойная совесть не вызывает такой бледности на щеках и такой лихорадки в руках человека.

— Но, ваше сиятельство, — нерешительно отвечал Бертуччо, — разве аббат Бузони, выслушавший мою исповедь в нимской тюрьме, не сказал вам, что на совести моей лежит тяжкое бремя?

— Сказал; но так как он уверял, что из вас выйдет превосходный управляющий, я решил, что вы попросту воровали — вот и всё.

— О, ваше сиятельство! — отвечал Бертуччо с глубоким презрением.

— Или же, поскольку вы корсиканец, что вы не смогли устоять перед желанием, как у вас говорится, «уложить кого-нибудь».

— Да, добрый мой господин, — вскричал Бертуччо, бросаясь к ногам графа, — то была всего лишь месть, ничего иного.

— Это я понимаю, но не понимаю, что именно приводит вас в такое исступление.

— Но, сударь, это ведь вполне естественно, — отвечал Бертуччо, — ибо месть моя свершилась именно в этом доме.

— Как! В моём доме?

— О, ваше сиятельство, тогда он вам ещё не принадлежал.

— Так кому же он тогда принадлежал? Маркизу де Сен-Мерану, если не ошибаюсь, — так сказал привратник. За что вам было мстить маркизу де Сен-Мерану?

— О, не ему, сударь, а другому.

— Вот что странно, — произнёс Монте Кристо, словно предаваясь своим размышлениям, — что вы безо всякой подготовки очутились в доме, где произошло событие, доныне терзающее вас угрызениями совести.

— Сударь, — сказал управляющий, — это перст судьбы, я уверен. Сначала вы покупаете дом в Отейле — и это тот самый дом, где я совершил убийство; вы спускаетесь в сад по той же лестнице, по которой спустился он; вы останавливаетесь на том месте, где он получил удар; а в двух шагах отсюда — могила, в которой он только что схоронил своё дитя. Это не случайность, ибо случайность в этом деле слишком похожа на Провидение.

— Что ж, любезный корсиканец, положим, что это Провидение. Я всегда готов допустить всё, что кому угодно, и, к тому же, надо ведь делать снисхождение больному воображению. Полно, соберитесь с духом и расскажите мне всё.

— Я рассказал об этом лишь однажды, и то аббату Бузони. О таких вещах, — продолжал Бертуччо, качая головой, — говорят только под покровом исповеди.

— В таком случае, — сказал граф, — я отсылаю вас к вашему духовнику. Ступайте в картезианцы или в трапписты и там поверяйте свои тайны; что до меня, то я не люблю людей, которых пугают подобные призраки, и не желаю, чтобы мои слуги боялись гулять вечером по саду. Признаюсь, я вовсе не жажду посещения полицейского комиссара, ибо в Италии правосудию платят лишь за молчание, а во Франции — только за то, чтобы оно заговорило. Чёрт возьми! Я полагал, что вы отчасти корсиканец, изрядно контрабандист и превосходный управляющий; но я вижу, что у вас есть и другие струны на луке. Вы более не служите у меня, господин Бертуччо.

— О, ваше сиятельство, ваше сиятельство! — вскричал управляющий, поражённый ужасом при этой угрозе. — Если это единственная причина, по которой я не могу оставаться у вас на службе, я расскажу всё, ибо, покинув вас, я пойду прямо на эшафот.

— Это другое дело, — отвечал Монте Кристо, — но если вы намерены солгать, то подумайте, не лучше ли вовсе промолчать.

— Нет, сударь, клянусь вам спасением души, я расскажу вам всё, ибо сам аббат Бузони знал лишь часть моей тайны; но, прошу вас, отойдите от этого платана. Луна как раз пробивается сквозь облака, и вы, стоя там, где стоите, закутанный в этот плащ, скрывающий вашу фигуру, напоминаете мне господина де Вильфора.

— Как! — вскричал Монте Кристо. — Так это был господин де Вильфор?

— Ваше сиятельство знает его?

— Бывший королевский прокурор в Ниме?

— Да.

— Тот, что женился на дочери маркиза де Сен-Мерана?

— Да.

— Тот, что пользовался славой самого сурового, самого честного, самого непреклонного судьи?

— И вот, сударь, — сказал Бертуччо, — этот человек с безупречной репутацией…

— Ну?

— Был негодяем.

— Полноте, — отвечал Монте Кристо, — это невозможно!

— И всё же это так, как я вам говорю.

— Ах, вот как, — сказал Монте Кристо. — И у вас есть тому доказательства?

— Были.

— И вы их потеряли; какая глупость!

— Да; но при тщательных поисках их можно было бы отыскать.

— В самом деле, — отозвался граф, — расскажите же мне об этом, ибо дело начинает меня занимать.

И граф, напевая арию из «Лючии», отошёл и сел на скамью, а Бертуччо последовал за ним, собираясь с мыслями. Бертуччо остался стоять перед ним.