Capítulo 38 de 117

Глава 38. Свидание

Первые слова, с которыми Альбер обратился поутру к своему другу, содержали просьбу, чтобы Франц сопровождал его с визитом к графу; правда, накануне вечером молодой человек уже горячо и от всей души благодарил графа, но услуги, подобные оказанной, никогда не бывают признаны слишком часто. Франц, которого какая-то невидимая сила влекла к графу, — сила, к которой странным образом примешивался ужас, — испытывал крайнее нежелание оставить друга наедине с тем необыкновенным очарованием, какое, казалось, этот загадочный человек над ним имел, а потому не стал возражать против просьбы Альбера и тотчас проводил его в желаемое место; после недолгого ожидания граф вышел к ним в гостиную.

— Дорогой граф, — сказал Альбер, шагнув ему навстречу, — позвольте мне повторить те скудные слова благодарности, что я произнёс вчера вечером, и заверить вас, что память обо всём, чем я вам обязан, никогда не изгладится из моего сердца; поверьте, покуда я жив, я не перестану с признательностью вспоминать о той скорой и важной услуге, которую вы мне оказали; и не забуду также, что вам я обязан самой своей жизнью.

— Мой добрый друг и любезный сосед, — с улыбкой отвечал граф, — вы поистине преувеличиваете мои ничтожные хлопоты. Вы должны мне лишь какую-то мелочь тысяч в двадцать франков, которые остались целы из ваших дорожных расходов, так что счёт между нами невелик; но я, право же, не могу не поздравить вас с той лёгкостью и беззаботностью, с какою вы покорились своей участи, и с тем совершенным равнодушием, какое вы выказали к тому, какой оборот примут события.

— Честное слово, — сказал Альбер, — мне не за что ставить себе в заслугу то, чего я не мог избежать, а именно — решимость принимать всё так, как оно есть, и показать этим разбойникам, что хотя люди попадают в затруднительные переделки по всему свету, но нет на земле нации, кроме французской, которая умела бы улыбаться даже в лицо самой мрачной Смерти. Однако всё это не имеет никакого отношения к моим обязательствам перед вами, и теперь я пришёл спросить, не могу ли я — сам ли, через мою семью или мои связи — быть вам чем-нибудь полезен? Мой отец, граф де Морсер, хотя и испанского происхождения, обладает немалым влиянием как при французском дворе, так и при мадридском, и я без колебаний отдаю в ваше распоряжение все лучшие услуги, какие могу оказать я сам и все, кому дорога моя жизнь.

— Господин де Морсер, — отвечал граф, — ваше предложение не только не удивляет меня, но именно этого я от вас и ожидал и принимаю его в том же духе сердечной искренности, с каким оно сделано; более того, скажу вам, что я уже заранее решился просить у вас великой милости.

— О, прошу вас, назовите её.

— Я совершенно чужой в Париже — этого города я ещё никогда не видел.

— Возможно ли, — воскликнул Альбер, — чтобы вы дожили до нынешних лет и ни разу не побывали в прекраснейшей столице мира? Едва могу этому поверить.

— И тем не менее это чистая правда; впрочем, я согласен с вами, что моё нынешнее незнание первого города Европы во всех отношениях служит мне укором и требует немедленного исправления; и, по всей вероятности, я уже давно исполнил бы столь важный, столь необходимый долг — познакомиться с чудесами и красотами вашей по праву прославленной столицы, — если бы знал хоть кого-нибудь, кто ввёл бы меня в светское общество; но, к несчастью, у меня там не было ни единого знакомого, и я поневоле вынужден был оставить эту мысль.

— Столь выдающийся человек, как вы, — вскричал Альбер, — едва ли нуждался бы в рекомендации.

— Вы чрезвычайно любезны; но что до меня самого, я не нахожу в себе иного достоинства, кроме того, что, будучи миллионером, я мог бы стать компаньоном в спекуляциях господина Агуадо или господина Ротшильда; но так как цель моего путешествия в вашу столицу состояла бы отнюдь не в удовольствии играть на бирже, я откладывал поездку, покуда не представится благоприятный случай осуществить моё желание. Однако ваше предложение сглаживает все трудности, и мне остаётся лишь спросить вас, дорогой господин де Морсер, — эти слова сопровождались весьма своеобразной улыбкой, — берётесь ли вы, по моём прибытии во Францию, отворить предо мною двери того светского общества, о котором я знаю не более, чем какой-нибудь гурон или уроженец Кохинхины?

— О, разумеется, и с превеликим удовольствием, — отвечал Альбер, — тем более охотно, что полученное нынче утром письмо от отца призывает меня в Париж по случаю брачного договора (дорогой Франц, умоляю тебя, не смейся) с семейством весьма высокого положения, связанным с самыми сливками парижского общества.

— Связанным браком, ты хочешь сказать, — со смехом заметил Франц.

— Ну, всё равно, как бы там ни было, — отвечал Альбер, — в конце концов это одно и то же. Быть может, к тому времени, когда ты вернёшься в Париж, я стану вполне степенным, солидным отцом семейства! Каким назидательным образцом всех домашних добродетелей я тогда сделаюсь — не правда ли? Но что до вашего желания посетить наш прекрасный город, дорогой граф, могу лишь сказать, что вы вправе располагать мною и всем моим в любой мере, в какой вам будет угодно.

— Стало быть, решено, — сказал граф, — и я даю вам торжественное уверение, что лишь такого случая, как нынешний, и ждал, дабы осуществить замыслы, которые давно вынашиваю.

Франц не сомневался, что замыслы эти те же самые, о которых граф обронил несколько слов в гроте Монте-Кристо, и, пока граф говорил, молодой человек пристально следил за ним, надеясь прочесть на его лице хоть что-нибудь из его намерений, но лицо это было непроницаемо, особенно теперь, когда его, как и в этот раз, скрывала загадочная, как у сфинкса, улыбка.

— Но скажите мне теперь, граф, — воскликнул Альбер, в восторге от мысли, что ему предстоит вывести в свет столь замечательную особу, как Монте-Кристо, — скажите откровенно, всерьёз ли вы говорите, или же этот замысел посетить Париж — не более чем один из тех призрачных и зыбких воздушных замков, каких мы столько возводим на протяжении нашей жизни, но которые, подобно дому, построенному на песке, готовы рухнуть от первого же порыва ветра?

— Клянусь честью, — возразил граф, — я намерен поступить именно так, как сказал; и склонность, и настоятельная необходимость равно побуждают меня посетить Париж.

— Когда же вы предполагаете туда отправиться?

— А вы сами решили, когда там будете?

— Разумеется, решил; недели через две или три, то есть так скоро, как только смогу туда добраться!

— Ну, а я, — сказал граф, — дам вам три месяца, прежде чем присоединюсь к вам; как видите, я делаю щедрую скидку на всевозможные задержки и препятствия.

— И через три месяца, — сказал Альбер, — вы будете у меня дома?

— Не назначить ли нам точную встречу — определённый день и час? — спросил граф. — Только предупреждаю вас, что я вошёл в поговорку своей щепетильной точностью в исполнении обещаний.

— День в день, час в час, — сказал Альбер, — это меня устроит как нельзя лучше.

— Так тому и быть, — отвечал граф и, протянув руку к календарю, висевшему подле камина, сказал: — Сегодня двадцать первое февраля. — Затем, вынув часы, прибавил: — Сейчас ровно половина одиннадцатого. Так вот, обещайте же мне это запомнить и ждите меня двадцать первого мая в тот же час утра.

— Превосходно! — воскликнул Альбер. — Завтрак будет вас ждать.

— Где вы живёте?

— Улица Эльдер, номер двадцать семь.

— У вас там холостяцкая квартира? Надеюсь, мой приезд не причинит вам никаких неудобств.

— Я живу в доме моего отца, но занимаю флигель в дальнем конце двора, совершенно обособленный от главного здания.

— Вполне достаточно, — отвечал граф и, достав записную книжку, начертал в ней: «Улица Эльдер, № 27, 21 мая, половина одиннадцатого утра».

— Ну вот, — сказал граф, пряча книжку в карман, — будьте совершенно спокойны; стрелка ваших часов отметит время не вернее, чем это сделаю я.

— Увижу ли я вас ещё до моего отъезда? — спросил Альбер.

— Смотря по тому, когда вы уезжаете.

— Завтра вечером, в пять часов.

— В таком случае мне придётся с вами проститься, ибо я вынужден ехать в Неаполь и вернусь сюда не ранее субботнего вечера или воскресного утра. А вы, барон, — продолжал граф, обращаясь к Францу, — вы тоже завтра уезжаете?

— Да.

— Во Францию?

— Нет, в Венецию; я пробуду в Италии ещё год или два.

— Значит, в Париже мы не встретимся?

— Боюсь, я буду лишён этой чести.

— Что ж, коль скоро нам суждено расстаться, — сказал граф, протягивая каждому из молодых людей руку, — позвольте пожелать вам обоим счастливого и приятного пути.

Впервые рука Франца коснулась руки этого загадочного человека, и он невольно вздрогнул от её прикосновения, ибо она была холодна и ледяна, как рука мертвеца.

— Условимся же окончательно, — сказал Альбер, — решено, не правда ли, что вы будете на улице Эльдер, номер двадцать семь, двадцать первого мая, в половине одиннадцатого утра, и вы дали честное слово в своей точности?

— Двадцать первого мая, в половине одиннадцатого утра, улица Эльдер, номер двадцать семь, — повторил граф.

Молодые люди поднялись и, откланявшись графу, вышли из комнаты.

— Что с тобою? — спросил Альбер у Франца, когда они вернулись к себе. — У тебя необычайно задумчивый вид.

— Признаюсь тебе, Альбер, — отвечал Франц, — граф — человек весьма странный, и та встреча, которую ты назначил ему в Париже, наполняет меня тысячью опасений.

— Дорогой мой, — воскликнул Альбер, — что же в этом такого, что могло бы возбуждать тревогу? Право, ты, должно быть, лишился рассудка.

— В рассудке я или нет, — отвечал Франц, — а чувствую я именно так.

— Послушай меня, Франц, — сказал Альбер, — я рад, что представился случай сказать тебе это, ибо я заметил, как холодно ты держишься с графом, тогда как он, напротив, всегда был с нами сама любезность. Есть ли у тебя что-нибудь против него в особенности?

— Быть может.

— Встречал ли ты его когда-нибудь прежде, до приезда сюда?

— Встречал.

— И где же?

— Обещаешь ли ты мне не повторять ни единого слова из того, что я собираюсь тебе рассказать?

— Обещаю.

— Честное слово?

— Честное слово.

— Тогда слушай.

И Франц поведал другу историю своей поездки на остров Монте-Кристо, о том, как он застал там ватагу контрабандистов и двух корсиканских разбойников вместе с ними. Он с немалой силой и живостью описал почти волшебное гостеприимство, оказанное ему графом, и роскошь угощения в гроте из «Тысячи и одной ночи».

Он пересказал с обстоятельной точностью все подробности ужина, гашиш, статуи, сон и то, как по пробуждении не осталось ни доказательства, ни следа всех этих событий, кроме маленькой яхты, замеченной на дальнем горизонте, что под всеми парусами неслась к Порто-Веккьо.

Затем он изложил подслушанный им в Колизее разговор между графом и Вампой, в котором граф обещал добиться освобождения разбойника Пеппино, — обещание, которое, как известно нашим читателям, он самым добросовестным образом исполнил.

Наконец он дошёл до приключения прошлой ночи и до того затруднения, в каком он оказался, не имея наличными шестисот или семисот пиастров, недостававших до требуемой суммы, а под конец — до того, как он обратился к графу, и до живописной и благополучной развязки, что за этим последовала. Альбер слушал с глубочайшим вниманием.

— Ну что ж, — сказал он, когда Франц закончил, — что же ты находишь предосудительного во всём, что ты рассказал? Граф любит путешествовать и, будучи богат, владеет собственным судном. Поезжай в Портсмут или Саутгемптон, и ты увидишь гавани, полные яхт, принадлежащих тем из англичан, кто может позволить себе такой расход и питает такую же склонность к этой забаве. Так вот, чтобы иметь место для отдыха во время своих странствий, чтобы избавиться от жалкой стряпни, — которая последние четыре месяца изо всех сил старалась меня отравить, тогда как ты мужественно противостоял её действию столько же лет, — и чтобы обзавестись постелью, на которой можно уснуть, Монте-Кристо устроил себе временное пристанище там, где ты его впервые нашёл; но, дабы тосканское правительство не вздумало прельститься его волшебным дворцом и тем самым лишить его выгод, естественно ожидаемых от столь крупного вложения капитала, он весьма благоразумно купил остров и принял его имя. Спроси-ка себя, друг мой, разве мало среди наших знакомых людей, что присваивают себе названия земель и владений, коими они за всю свою жизнь ни разу не были хозяевами?

— Но, — сказал Франц, — корсиканские разбойники, что были среди команды его судна?

— Ну, право, дело это кажется мне довольно простым. Никто лучше тебя самого не знает, что корсиканские разбойники — вовсе не жулики и не воры, а попросту беглецы, изгнанные каким-нибудь роковым обстоятельством из родного города или деревни, и что общение с ними не влечёт за собою ни позора, ни клейма; что до меня, то заявляю: доведись мне когда-нибудь попасть на Корсику, мой первый визит, прежде даже чем я явился бы к мэру или префекту, был бы к разбойникам из «Коломбы», если бы только мне удалось их отыскать, ибо, по совести говоря, это порода людей, которою я безмерно восхищаюсь.

— И всё же, — настаивал Франц, — ты, я полагаю, согласишься, что такие люди, как Вампа и его шайка, — сущие злодеи, у которых нет иного побуждения, кроме грабежа, когда они захватывают тебя в плен. Как же ты объяснишь то влияние, каким граф, очевидно, обладал над этими головорезами?

— Друг мой, коль скоро я, по всей вероятности, обязан этому влиянию своим нынешним спасением, мне не подобало бы слишком дотошно доискиваться его источника; а потому, вместо того чтобы осуждать графа за его близость с людьми вне закона, ты уж позволь мне извинить любую малую неправильность, какая может быть в подобной связи, — и не столько за то, что он сохранил мне жизнь, ибо, по моему собственному разумению, она никогда не была в большой опасности, сколько, безусловно, за то, что он сберёг мне четыре тысячи пиастров, которые в переводе означают ни много ни мало двадцать четыре тысячи ливров на наши деньги, — сумму, в какую меня, уж наверное, никогда не оценили бы во Франции, что самым неоспоримым образом доказывает, — прибавил Альбер со смехом, — что нет пророка в своём отечестве.

— Кстати об отечестве, — отвечал Франц, — какого же отечества граф, каков его родной язык, откуда он черпает своё несметное богатство и каковы были те события его ранней жизни — жизни столь же удивительной, сколь и неведомой, — что окрасили его последующие годы столь мрачной и угрюмой мизантропией? Право же, вот вопросы, на которые я на твоём месте желал бы получить ответ.

— Дорогой Франц, — отвечал Альбер, — когда, получив моё письмо, ты понял, что необходимо просить помощи у графа, ты тотчас же пошёл к нему со словами: «Мой друг Альбер де Морсер в опасности; помогите мне его выручить». Не так ли примерно ты сказал?

— Именно так.

— Ну а он — спросил ли он тебя: «Кто такой господин Альбер де Морсер? откуда у него его имя, его состояние? каковы его средства к существованию? где он родился? какого он отечества уроженец?» Скажи мне, задал ли он тебе все эти вопросы?

— Признаюсь, он не задал мне ни одного.

— Вот именно; он просто пришёл и вырвал меня из рук синьора Вампы, где, уверяю тебя, невзирая на всю мою внешнюю невозмутимость и беззаботность, мне вовсе не так уж хотелось оставаться. Так вот, Франц, когда за услуги, оказанные столь скоро и без колебаний, он просит меня взамен лишь о том, что ежедневно делается для любого русского князя или итальянского вельможи, проезжающего через Париж, — попросту ввести его в общество, — неужели ты хотел бы, чтобы я отказал? Друг мой, ты, верно, лишился рассудка, если полагаешь, будто я способен поступить с таким хладнокровным расчётом.

И на этот раз, надо признать, вопреки обычному ходу споров между молодыми людьми, все веские доводы были на стороне Альбера.

— Что ж, — сказал Франц со вздохом, — поступай как знаешь, дорогой виконт, ибо твои доводы мне не по силам опровергнуть. И всё же, несмотря ни на что, ты должен согласиться, что этот граф Монте-Кристо — личность в высшей степени необыкновенная.

— Он филантроп, — отвечал тот, — и, без сомнения, целью его поездки в Париж является соискание Монтионовской премии, присуждаемой, как тебе известно, тому, кто докажет, что наиболее существенно способствовал успехам добродетели и человеколюбия. Если мой голос и моё содействие могут доставить ему эту премию, я охотно отдам ему одно и обещаю другое. А теперь, дорогой Франц, поговорим о чём-нибудь другом. Ну что, позавтракаем, а потом нанесём прощальный визит собору Святого Петра?

Франц молча согласился; и на следующий день, в половине шестого пополудни, молодые люди расстались. Альбер де Морсер отправился обратно в Париж, а Франц д'Эпине — провести две недели в Венеции.

Но, прежде чем сесть в дорожную карету, Альбер, опасаясь, как бы ожидаемый гость не позабыл принятого на себя обязательства, вручил гостиничному слуге карточку для передачи графу Монте-Кристо, на которой под именем виконта Альбера де Морсера карандашом было написано:

«Улица Эльдер, 27, двадцать первого мая, половина одиннадцатого утра».