Capítulo 36 de 117

Глава 36. Карнавал в Риме

Когда Франц пришёл в себя, он увидел Альбера, пившего стакан воды, в которой, судя по его бледности, он весьма нуждался; и графа, облачавшегося в свой маскарадный костюм. Он машинально бросил взгляд на площадь — картина совершенно переменилась; эшафот, палачи, жертвы — всё исчезло; остался лишь народ, полный шума и возбуждения. Колокол Монте-Читорио, что звонит лишь при кончине папы да при открытии Карнавала, разливался радостным перезвоном.

— Что же, — спросил он у графа, — что тут произошло?

— Ничего, — отвечал граф, — только, как видите, начался Карнавал. Одевайтесь скорее.

— В самом деле, — сказал Франц, — вся эта чудовищная сцена рассеялась, точно сон.

— Это и был сон, кошмар, потревоживший вас.

— Да, мучение, которое я испытал; но осуждённый?

— И это тоже сон; только он остался спать, а вы пробудились; и кто знает, кому из вас повезло больше?

— Но Пеппино — что с ним сталось?

— Пеппино — малый смышлёный, и, в отличие от большинства людей, которые счастливы ровно настолько, насколько на них обращают внимание, он был в восторге, что всеобщее внимание обратилось на его товарища. Он воспользовался этим отвлечением, чтобы ускользнуть в толпе, не поблагодарив даже почтенных священников, что сопровождали его. Решительно, человек — животное неблагодарное и себялюбивое. Однако одевайтесь; смотрите, господин де Морсер подаёт вам пример.

Альбер натягивал атласные панталоны поверх чёрных брюк и лакированных сапог.

— Ну что, Альбер, — сказал Франц, — велика ли у вас охота присоединиться к веселью? Отвечайте откровенно.

— Ma foi, нет, — отозвался Альбер. — Но я, право, рад, что видел подобное зрелище; и я понимаю, что́ говорил граф, — стоит однажды привыкнуть к такому спектаклю, и он один способен всколыхнуть в тебе хоть какое-то чувство.

— Не считая того, что это единственный миг, когда можно изучать характеры, — сказал граф. — На ступенях эшафота смерть срывает маску, которую человек носил всю жизнь, и обнажает истинное лицо. Надо признать, Андреа был не слишком-то хорош собой, гнусный негодяй! Одевайтесь же, господа, одевайтесь.

Франц чувствовал, что было бы смешно не последовать примеру своих двух товарищей. Он облачился в костюм и надел маску, что едва ли была бледнее его собственного лица. Покончив с туалетом, они спустились; коляска ждала их у дверей, полная сластей и букетов. Они влились в вереницу экипажей.

Трудно вообразить ту разительную перемену, что совершилась. Вместо зрелища мрачной и безмолвной смерти площадь дель Пополо являла зрелище весёлого и шумного разгула. Толпа масок стекалась со всех сторон, выплёскиваясь из дверей, спускаясь из окон. Из каждой улицы, из каждого закоулка катили экипажи, полные паяцев, арлекинов, домино, ряженых, пантомимистов, транстеверинцев, рыцарей и поселян, вопящих, сражающихся, размахивающих руками, бросающих яйца, набитые мукой, конфетти, букетики, осыпающих своими насмешками и метательными снарядами друзей и врагов, знакомых и незнакомцев без разбора, и никто не обижался, а лишь смеялся.

Франц и Альбер походили на людей, которые, дабы прогнать жгучую печаль, прибегают к вину и, выпивая и хмелея, чувствуют, как плотная завеса опускается между прошлым и настоящим. Они видели, или, вернее, продолжали видеть образ того, чему были свидетелями; но мало-помалу всеобщее головокружение охватило их, и они почувствовали себя вынужденными принять участие в этом шуме и суматохе.

Пригоршня конфетти, прилетевшая из соседней коляски и, осыпав Морсера с его двумя спутниками пылью, уколовшая ему шею и ту часть лица, что не была прикрыта маской, точно сотней булавок, побудила его вступить во всеобщую баталию, в которую были втянуты все окружавшие его маски. Он поднялся в свой черёд и, хватая пригоршнями конфетти и сласти, которыми была полна коляска, принялся швырять их со всей силой и ловкостью, на какие был способен.

Битва завязалась не на шутку, и воспоминание о том, что они видели полчаса назад, постепенно изгладилось из умов молодых людей, до того захвачены они были весёлым и сверкающим шествием, которое теперь наблюдали.

Что же до графа Монте-Кристо, то он ни на миг не выказал ни малейшего признака волнения. Вообразите огромный и великолепный Корсо, из конца в конец обрамлённый высокими дворцами, чьи балконы увешаны коврами, а окна — флагами. На этих балконах — триста тысяч зрителей: римляне, итальянцы, чужестранцы со всех концов света, соединённая аристократия рода, богатства и таланта. Прелестные женщины, поддаваясь очарованию сцены, склоняются с балконов или высовываются из окон и осыпают всё конфетти, за что им отвечают букетами; воздух словно темнеет от падающего конфетти и летящих цветов. На улицах живая толпа наряжена в самые причудливые костюмы: чинно расхаживают исполинские кочаны капусты, с человеческих плеч мычат буйволиные головы, псы ходят на задних лапах; и вот посреди всего этого приподнимается маска — и, точно на «Искушении святого Антония» Калло, является прелестное личико, за которым мы охотно последовали бы, но от которого нас отделяют полчища бесов. Это даст лишь слабое представление о Карнавале в Риме.

На втором повороте граф остановил коляску и попросил позволения удалиться, оставив экипаж в их распоряжении. Франц поднял глаза — они были напротив дворца Роспо́ли. В среднем окне, том самом, что было убрано белым штофом с красным крестом, виднелось голубое домино, под которым воображение Франца без труда рисовало прекрасную гречанку из «Аргентины».

— Господа, — сказал граф, выпрыгивая, — когда вы устанете быть актёрами и пожелаете сделаться зрителями этого действа, помните, что у вас есть места у моих окон. А до тех пор располагайте моим кучером, моей коляской и моими слугами.

Мы забыли упомянуть, что кучер графа был наряжен в медвежью шкуру, точь-в-точь как Одри в «Медведе и паше»; а два лакея на запятках были обряжены зелёными обезьянами, в масках на пружинках, которыми они строили гримасы всякому, кто проходил мимо.

Франц поблагодарил графа за внимание. Что же до Альбера, то он был поглощён метанием букетов в коляску, полную римских поселянок, что проезжала невдалеке. К несчастью для него, вереница экипажей вновь тронулась, и, пока он спускался к площади дель Пополо, другая коляска поднималась к дворцу Венеции.

— Ах, милый друг, — сказал он Францу, — вы не видели?

— Чего?

— Вон ту коляску, полную римских поселянок.

— Нет.

— Так вот, я убеждён, что все они — очаровательные женщины.

— Какая жалость, что вы были в маске, Альбер, — сказал Франц. — Вот случай наверстать былые разочарования.

— О, — отозвался он полусмеясь, полусерьёзно, — надеюсь, Карнавал не пройдёт без какого-нибудь вознаграждения в том или ином виде.

Но, вопреки надеждам Альбера, день прошёл без всяких происшествий, если не считать двух-трёх встреч с коляской, полной римских поселянок. При одной из этих встреч, случайно или нарочно, маска Альбера свалилась. Он тотчас поднялся и швырнул в коляску остаток своих букетов. Без сомнения, одна из очаровательных особ, которых Альбер распознал под их кокетливым нарядом, была тронута его галантностью; ибо, когда коляска обоих друзей поравнялась с нею, она бросила букетик фиалок. Альбер подхватил его, и, поскольку у Франца не было причин полагать, что он предназначался ему, он позволил Альберу оставить его себе. Альбер вдел его в петлицу, и коляска торжествующе покатила дальше.

— Ну вот, — сказал ему Франц, — вот и начало приключения.

— Смейтесь, если угодно, — я и вправду так думаю. А потому не расстанусь с этим букетом.

— Pardieu, — отозвался Франц смеясь, — в знак вашей неблагодарности.

Однако шутка вскоре, казалось, обернулась делом нешуточным; ибо, когда Альбер и Франц вновь повстречали коляску с contadini, та, что бросила Альберу фиалки, захлопала в ладоши, завидев их у него в петлице.

— Браво, браво, — сказал Франц, — дела идут на диво. Не оставить ли мне вас? Быть может, вы предпочли бы остаться в одиночестве?

— Нет, — отвечал он, — не хочу попасться, как дурак, при первом же намёке на свидание под часами, как говорят на оперных балах. Если прекрасная поселянка пожелает продвинуть дело далее, мы разыщем её или, вернее, она разыщет нас завтра; тогда она подаст мне тот или иной знак, и я буду знать, что мне делать.

— Честное слово, — сказал Франц, — вы мудры, как Нестор, и осмотрительны, как Улисс, и ваша прекрасная Цирцея должна быть весьма искусна или весьма могущественна, чтобы преуспеть в обращении вас в какого бы то ни было зверя.

Альбер был прав; прекрасная незнакомка, без сомнения, решила не продолжать интриги; ибо, хотя молодые люди сделали ещё несколько кругов, они более не увидели коляски, свернувшей в одну из соседних улиц. Тогда они вернулись к дворцу Роспо́ли; но граф и голубое домино тоже исчезли; два окна, убранные жёлтым штофом, всё ещё были заняты особами, которых пригласил граф.

В этот миг тот же колокол, что возвестил начало mascherata, прозвонил отбой. Вереница на Корсо разомкнулась, и в единый миг все экипажи исчезли. Франц и Альбер были напротив Виа делле Муратте; кучер, не говоря ни слова, свернул на неё, проехал вдоль площади Испании и дворца Роспо́ли и остановился у дверей гостиницы. Синьор Пастрини вышел на порог встретить своих постояльцев.

Франц поспешил осведомиться о графе и выразить сожаление, что тот не вернулся вовремя; но Пастрини успокоил его, сказав, что граф Монте-Кристо велел подать себе вторую коляску и что она в четыре часа отправилась за ним ко дворцу Роспо́ли.

Граф, сверх того, поручил ему предложить обоим друзьям ключ от своей ложи в «Аргентине». Франц спросил Альбера о его намерениях; но у Альбера были обширные замыслы, которые надлежало осуществить прежде, чем ехать в театр; и, вместо всякого ответа, он осведомился, не может ли синьор Пастрини раздобыть ему портного.

— Портного, — сказал хозяин, — а к чему?

— Чтобы сшить нам к завтрашнему дню два костюма римских поселян, — отвечал Альбер.

Хозяин покачал головой.

— Сшить вам два костюма к завтрашнему дню? Прошу прощения у ваших сиятельств, но это вполне французское требование; на будущей неделе вы не сыщете ни единого портного, который согласился бы пришить хоть шесть пуговиц к жилету, заплати вы ему по скудо за каждую пуговицу.

— Стало быть, мне придётся оставить эту затею?

— Нет; они у нас есть готовые. Предоставьте всё мне; и завтра, пробудившись, вы найдёте подбор костюмов, которыми останетесь довольны.

— Милый Альбер, — сказал Франц, — предоставьте всё нашему хозяину; он уже показал себя человеком изобретательным; отобедаем спокойно, а затем поедем послушать «Итальянку в Алжире»!

— Согласен, — отозвался Альбер, — но помните, синьор Пастрини, что и мой друг, и я придаём величайшее значение тому, чтобы завтра получить костюмы, которые мы заказали.

Хозяин снова заверил их, что они могут на него положиться и что их желания будут исполнены; после чего Франц и Альбер поднялись к себе и принялись избавляться от своих костюмов. Альбер, снимая наряд, бережно сохранил букетик фиалок; то был его залог, приберегаемый до завтра.

Друзья сели за стол; но они не могли удержаться, чтобы не отметить разницы между столом графа Монте-Кристо и столом синьора Пастрини. Истина понудила Франца, невзирая на неприязнь, которую он, казалось, возымел к графу, признать, что преимущество было не на стороне Пастрини. За десертом слуга осведомился, к какому часу им угодно коляску. Альбер и Франц переглянулись, опасаясь и в самом деле злоупотребить любезностью графа. Слуга понял их.

— Его сиятельство граф Монте-Кристо, — сказал он, — отдал непреложное распоряжение, чтобы коляска оставалась в распоряжении их милостей весь день, а посему они могут располагать ею без опасения показаться нескромными.

Они решили воспользоваться учтивостью графа и приказали заложить лошадей, а сами сменили тот наряд, что был на них и несколько пострадал от многочисленных баталий, ими выдержанных, на вечернее платье.

Приняв эту предосторожность, они отправились в театр и водворились в ложе графа. В продолжение первого действия вошла графиня Г***. Первый её взгляд устремился к ложе, где она видела графа накануне, так что она заметила Франца и Альбера на месте того самого лица, о котором высказала Францу столь странное мнение. Её лорнет был так пристально направлен на них, что Франц понял: было бы жестоко не удовлетворить её любопытства; и, воспользовавшись одной из привилегий зрителей итальянских театров, которые обращают свои ложи в приёмные, оба друга пошли засвидетельствовать почтение графине. Едва они вошли, как она знаком пригласила Франца занять почётное место. Альбер, в свой черёд, сел позади.

— Ну что же, — сказала она, едва дав Францу время усесться, — как видно, вам нечего лучшего делать, как свести знакомство с этим новоявленным лордом Рутвеном, и вы уже лучшие друзья на свете.

— Не заходя так далеко, милая графиня, — отвечал Франц, — не могу отрицать, что мы весь день злоупотребляли его добродушием.

— Весь день?

— Да; нынче утром мы у него завтракали; весь день катались в его коляске, а теперь завладели его ложей.

— Так вы с ним знакомы?

— И да, и нет.

— Как так?

— Это долгая история.

— Расскажите.

— Она вас чересчур напугает.

— Тем более.

— По крайней мере дождитесь, пока у этой истории будет развязка.

— Хорошо; я предпочитаю завершённые истории; но скажите, как вы свели с ним знакомство? Кто-нибудь вас ему представил?

— Нет; он сам представился нам.

— Когда?

— Вчера вечером, после того как мы расстались с вами.

— И каким же образом?

— Самым прозаическим — через нашего хозяина гостиницы.

— Так, значит, он остановился вместе с вами в «Отель де Лондр»?

— Не только в той же гостинице, но и на том же этаже.

— А как его зовут? Ведь имя-то вы, разумеется, знаете?

— Граф Монте-Кристо.

— Это не родовое имя?

— Нет, это название острова, который он купил.

— И он граф?

— Тосканский граф.

— Что ж, придётся с этим смириться, — сказала графиня, сама принадлежавшая к одному из старейших венецианских родов. — Что он за человек?

— Спросите виконта де Морсера.

— Слышите, господин де Морсер, меня отсылают к вам, — сказала графиня.

— Мы были бы слишком привередливы, сударыня, — отвечал Альбер, — если бы не признали его очаровательным. Друг с десятилетним стажем не сделал бы для нас большего и не проявил бы более безупречной любезности.

— Полно, — заметила графиня с улыбкой, — я вижу, что мой вампир — всего лишь какой-нибудь миллионер, принявший обличье Лары, дабы его не путали с господином Ротшильдом; а её вы видели?

— Её?

— Прекрасную гречанку, что была вчера.

— Нет; мы, кажется, слышали звуки её гузлы, но сама она осталась совершенно невидимой.

— Когда вы говорите «невидимой», — перебил Альбер, — то лишь для того, чтобы поддержать таинственность; а за кого же вы принимаете голубое домино у окна с белыми занавесями?

— Где было это окно с белыми занавесями? — спросила графиня.

— Во дворце Роспо́ли.

— У графа было три окна во дворце Роспо́ли?

— Да. Вы проезжали по Корсо?

— Да.

— Так вот, не приметили ли вы двух окон, задрапированных жёлтым штофом, и одного — белым штофом с красным крестом? Это и были окна графа.

— Да он, стало быть, набоб. А знаете ли вы, во что обошлись эти три окна?

— В двести или триста римских скудо?

— В две или три тысячи.

— Чёрт возьми!

— И его остров приносит ему такой доход?

— Он не приносит ему и байокко.

— Тогда зачем же он его купил?

— По прихоти.

— Значит, он оригинал?

— Признаться, — заметил Альбер, — он показался мне несколько эксцентричным; будь он в Париже да завсегдатаем театров, я сказал бы, что это бедняга, буквально помешанный. Нынче утром он раза два-три сделал выходы, достойные Дидье или Антони.

В эту минуту вошёл новый гость, и, по обыкновению, Франц уступил ему своё место. Обстоятельство это к тому же переменило разговор; час спустя оба друга вернулись в гостиницу.

Синьор Пастрини уже позаботился о том, чтобы раздобыть им наряды к завтрашнему дню; и он уверял, что они останутся вполне довольны. На следующее утро, в девять часов, он вошёл в комнату Франца в сопровождении портного, у которого на руке висело восемь или десять костюмов римских поселян; они выбрали два совершенно одинаковых и поручили портному нашить на каждую из их шляп ярдов по двадцати лент, а также достать им два длинных шёлковых пояса разного цвета, какими простолюдины украшают себя в праздничные дни.

Альберу не терпелось увидеть, как он выглядит в новом наряде — курточке и штанах из синего бархата, шёлковых чулках со стрелками, башмаках с пряжками и шёлковом жилете. Это живописное одеяние выгодно оттеняло его наружность; и когда он повязал вокруг талии кушак, а шляпа, кокетливо сдвинутая набок, свесила ему на плечо целый поток лент, Франц вынужден был признать, что костюм немало значит в том физическом превосходстве, какое мы приписываем иным народам. Турки некогда были так живописны в своих длинных ниспадающих одеждах, но не отвратительны ли они теперь в своих синих сюртуках, застёгнутых до подбородка, и красных фесках, придающих им сходство с бутылкой вина под красным сургучом? Франц осыпал Альбера комплиментами, и тот глядел на себя в зеркало с недвусмысленной улыбкой удовлетворения. За этим занятием их и застал граф Монте-Кристо.

— Господа, — сказал он, — как ни приятен спутник, но порой полная свобода всё же приятнее. Я пришёл сказать, что на нынешний день и на весь остаток карнавала предоставляю коляску в полное ваше распоряжение. Хозяин скажет вам, что у меня есть ещё три или четыре, так что вы ничуть меня не стесните. Пользуйтесь ею, прошу вас, для своих удовольствий или дел.

Молодые люди хотели было отказаться, но не нашли достойного повода отклонить предложение, которое было им столь по душе. Граф Монте-Кристо провёл с ними четверть часа, беседуя обо всём с величайшей непринуждённостью. Он, как мы уже говорили, был превосходно знаком с литературой всех стран. Один взгляд на стены его гостиной убедил Франца и Альбера, что он знаток живописи. Несколько оброненных им слов показали им, что и науки ему не чужды, а особенно, казалось, занимала его химия. Оба друга не решились отплатить графу тем завтраком, каким угостил их он; было бы слишком нелепо предлагать ему в обмен на его превосходный стол весьма посредственный стол синьора Пастрини. Они откровенно сказали ему об этом, и он принял их извинения с видом человека, оценившего их деликатность. Альбер был очарован манерами графа, и лишь разносторонность его познаний мешала ему признать в нём безупречного джентльмена.

Позволение распоряжаться коляской по своему усмотрению обрадовало его более всего, ибо накануне вечером прекрасные поселянки появились в весьма изящном экипаже, и Альбер был не прочь оказаться с ними на равной ноге. В половине второго они спустились вниз; кучер и лакей надели ливреи поверх своих маскарадных костюмов, отчего вид у них сделался нелепее прежнего и заслужил рукоплескания Франца и Альбера. Альбер приколол к петлице увядший букетик фиалок. При первом же ударе колокола они устремились на Корсо по Виа-Виттория.

На втором повороте свежий букетик фиалок, брошенный из коляски, полной арлекинов, дал понять Альберу, что поселянки, подобно ему и его другу, тоже переменили наряд; и то ли по воле случая, то ли оттого, что обоими овладело одно и то же чувство, но, покуда он облачался в их костюм, они облеклись в его.

Альбер вдел свежий букет в петлицу, но увядший оставил в руке; и когда коляска снова поравнялась с ним, он поднёс его к губам — движение это, казалось, немало позабавило не только прекрасную даму, что бросила букет, но и её весёлых спутниц. День был так же оживлён, как и накануне, а быть может, даже ещё шумнее и веселее; граф на мгновение показался у своего окна, но когда они проезжали снова, его уже не было. Едва ли нужно говорить, что заигрывание между Альбером и прекрасной поселянкой продолжалось весь день.

Вечером, вернувшись, Франц застал письмо из посольства, извещавшее его, что назавтра он будет удостоен чести быть принятым его святейшеством. При каждом прежнем посещении Рима он испрашивал и получал ту же милость; и, побуждаемый не столько религиозным чувством, сколько признательностью, он не желал покидать столицу христианского мира, не сложив свою почтительную дань к стопам одного из преемников святого Петра, явившего редкий образец всех добродетелей. Тогда он вовсе не думал о карнавале, ибо, несмотря на всё снисхождение и трогательную доброту, нельзя без благоговения склониться перед досточтимым и благородным старцем, именуемым Григорием XVI.

Вернувшись из Ватикана, Франц старательно избегал Корсо; он унёс с собою целое сокровище благочестивых помыслов, для которых безумное веселье ряженых было бы кощунством.

В десять минут шестого вошёл сияющий от восторга Альбер. Арлекин вновь облачился в костюм поселянки, и, проезжая мимо, она приподняла маску. Она была прелестна. Франц поздравил Альбера, и тот принял поздравления с видом человека, сознающего, что они заслужены. По некоторым безошибочным признакам он распознал, что его прекрасная незнакомка принадлежит к аристократии. Он решился написать ей на следующий день.

Пока Альбер выкладывал эти подробности, Франц заметил, что тот, по-видимому, хочет о чём-то его попросить, но не решается. Он стал настаивать, заранее объявив, что готов принести любую жертву, какой бы ни пожелал его друг.

Альбер позволил упрашивать себя ровно столько, сколько того требовала дружба, а затем признался Францу, что тот оказал бы ему великую услугу, уступив ему коляску на следующий день в единоличное пользование. Крайнюю благосклонность прекрасной поселянки, приподнявшей маску, Альбер приписывал отсутствию Франца. Франц был не настолько себялюбив, чтобы останавливать Альбера посреди приключения, сулившего оказаться столь занимательным для его любопытства и столь лестным для его тщеславия. Он был уверен, что совершенная нескромность его друга своевременно осведомит его обо всём происшедшем; а так как за три года, что он изъездил всю Италию вдоль и поперёк, подобная удача ни разу не выпадала на его долю, то Франц был отнюдь не прочь узнать, как надлежит действовать в подобных обстоятельствах. А потому он пообещал Альберу, что завтра удовольствуется созерцанием карнавала из окон дворца Роспо́ли.

На следующее утро он видел, как Альбер разъезжает взад и вперёд с огромным букетом в руках, которому он, несомненно, намеревался вверить своё любовное послание. Догадка эта обратилась в уверенность, когда Франц увидел этот самый букет (приметный по венчику из белых камелий) в руке прелестного арлекина, наряженного в розовый атлас.

Вечер был уже не радостью, а исступлением. Альбер ничуть не сомневался, что прекрасная незнакомка ответит ему тем же способом. Франц предупредил его желания, сказав, что шум его утомляет и что весь следующий день он проведёт за писанием и разбором своего дневника. Альбер не был обманут, ибо на другой вечер Франц увидел, как тот входит с торжествующим видом, потрясая сложенным листком, который держал за уголок.

— Ну что, — сказал он, — ошибся я?

— Она вам ответила! — вскричал Франц.

— Читайте.

Слово это было произнесено с интонацией, не поддающейся описанию. Франц взял письмо и прочёл:

«Во вторник вечером, в семь часов, сойдите с коляски напротив Виа-деи-Понтефичи и следуйте за римским поселянином, который вырвет у вас факел. Дойдя до первой ступени церкви Сан-Джакомо, непременно приколите узел розовых лент к плечу вашего костюма арлекина, дабы вас можно было узнать. До той поры вы меня не увидите. Постоянство и Скромность».

— Ну, — спросил он, когда Франц кончил, — что вы об этом думаете?

— Думаю, что приключение принимает весьма приятный оборот.

— И я так думаю, — отвечал Альбер, — и весьма опасаюсь, что на бал к герцогу Браччано вы поедете один.

Франц и Альбер получили в то утро приглашение от прославленного римского банкира.

— Берегитесь, Альбер, — сказал Франц. — Там будет вся римская знать, и если ваша прекрасная незнакомка принадлежит к высшему свету, она непременно там будет.

— Будет она там или нет, мнение моё остаётся прежним, — возразил Альбер. — Вы читали письмо?

— Да.

— Вам известно, как скверно образованы женщины меццо-чето в Италии? (Так называют низший класс.)

— Да.

— Так вот, перечтите письмо. Взгляните на почерк и попробуйте отыскать хоть малейшую погрешность в слоге или правописании.

Почерк и в самом деле был прелестен, а правописание безукоризненно.

— Вы рождены для удачи, — сказал Франц, возвращая письмо.

— Смейтесь сколько угодно, — отвечал Альбер, — но я влюблён.

— Вы меня пугаете, — вскричал Франц. — Я вижу, что не только поеду один к герцогу Браччано, но и вернусь во Флоренцию один.

— Если моя незнакомка столь же любезна, сколь и хороша собою, — сказал Альбер, — то я обоснуюсь в Риме по меньшей мере на полтора месяца. Я обожаю Рим и всегда питал большое пристрастие к археологии.

— Полно, ещё два-три подобных приключения — и я не теряю надежды увидеть вас членом Академии.

Альбер, без сомнения, уже готов был всерьёз обсудить свои права на академическое кресло, когда им доложили, что обед подан. Любовь не отбила у Альбера аппетита. Он поспешил вместе с Францем сесть за стол, вольный возобновить спор после обеда. После обеда доложили о приходе графа Монте-Кристо. Они не видели его два дня. Синьор Пастрини сообщил им, что дела призвали его в Чивита-Веккью. Он выехал накануне вечером и вернулся всего лишь час назад. Он был очарователен. Держал ли он себя в узде или же случайно не задел тех язвительных струн, что при иных обстоятельствах бывали затронуты, но нынче вечером он был как все прочие.

Этот человек оставался для Франца загадкой. Граф, должно быть, был уверен, что Франц его узнал; и всё же он не обронил ни единого слова, которое указывало бы на прежнее их знакомство. Со своей стороны, как ни велико было желание Франца намекнуть на их давнюю встречу, боязнь оказаться неприятным человеку, осыпавшему его и его друга любезностями, удерживала его от упоминания об этом.

Граф прослышал, что оба друга посылали заказать ложу в театре Арджентина, но им ответили, что все они разобраны. Поэтому он привёз им ключ от своей собственной — по крайней мере таков был видимый повод его посещения. Франц и Альбер стали было отнекиваться, ссылаясь на боязнь лишить его ложи; но граф отвечал, что, поскольку сам он едет в театр Палли, ложа в театре Арджентина всё равно пропадёт, если они ею не воспользуются. Заверение это заставило обоих друзей принять предложение.

Франц мало-помалу привык к бледности графа, столь сильно поразившей его при первой встрече. Он не мог не любоваться суровой красотой его лица, единственным недостатком — или, вернее, главным достоинством — которого была эта бледность. Поистине байронический герой! Франц не мог — мы уже не говорим видеть его, но даже думать о нём, не представляя себе его сурового чела на плечах Манфреда или под шлемом Лары. Лоб его был отмечен той складкой, что выдаёт неотступное присутствие горьких дум; глаза его горели тем огнём, что, казалось, проникает в самую душу, а надменная и презрительная верхняя губа придавала произносимым словам особый оттенок, впечатывающий их в память тех, к кому они были обращены.

Граф был уже немолод. Ему было по меньшей мере сорок; и всё же нетрудно было понять, что он создан повелевать теми молодыми людьми, среди которых он теперь вращался. И, дабы довершить его сходство с фантастическими героями английского поэта, граф, казалось, обладал даром завораживать. Альбер без умолку твердил, как повезло им повстречать подобного человека. Франц был не столь восторжен; но и над ним граф имел ту власть, какую сильный ум всегда приобретает над умом менее властным. Он не раз задумывался о замысле графа посетить Париж; и не сомневался, что с его эксцентрическим нравом, своеобразной наружностью и колоссальным состоянием он произведёт там немалое впечатление. И всё же ему не хотелось быть в Париже, когда там окажется граф.

Вечер прошёл так, как обыкновенно проходят вечера в итальянских театрах; то есть не в слушании музыки, а в обмене визитами и в беседах. Графиня Г*** пожелала было вновь завести речь о графе, но Франц объявил, что у него есть кое-что куда более свежее, и, несмотря на изъявления притворной скромности со стороны Альбера, поведал графине о великом событии, занимавшем их последние три дня. Так как подобные интриги, если верить путешественникам, в Италии не редкость, графиня не выказала ни малейшего недоверия, а лишь поздравила Альбера с успехом. Расставаясь, они условились встретиться на балу у герцога Браччано, куда был приглашён весь Рим.

Героиня букета сдержала слово; ни на другой день, ни на следующий она не подала Альберу ни единого знака своего существования.

Наконец настал вторник — последний и самый бурный день карнавала. Во вторник театры открываются в десять часов утра, ибо Великий пост начинается с восьмого часа вечера. Во вторник все те, кто за недостатком денег, времени или воодушевления ещё не видел карнавала, вливаются во всеобщее веселье и вносят свою долю в шум и оживление. С двух часов до пяти Франц и Альбер участвовали в празднестве, обмениваясь пригоршнями конфетти с другими экипажами и с пешеходами, которые толпились под самыми копытами лошадей и колёсами карет — и всё это без единого несчастного случая, без единой перебранки, без единой драки.

Празднества эти для итальянцев — истинные дни блаженства. Автор этой истории, проживший в Италии пять или шесть лет, не припомнит, чтобы хоть раз видел торжество, прерванное одним из тех происшествий, что столь обыкновенны в других странах. Альбер торжествовал в своём костюме арлекина. Пучок розовых лент спускался с его плеча почти до самой земли. Чтобы не выходило путаницы, Франц надел свой крестьянский наряд.

По мере того как день клонился к вечеру, шум становился всё сильнее. Не было ни на мостовой, ни в экипажах, ни в окнах ни единого языка, что молчал бы, ни единой руки, что не была бы в движении. То была настоящая человеческая буря, слагавшаяся из грома криков и града сластей, цветов, яиц, апельсинов и букетов.

В три часа звук фейерверков, пущенных на площади дель Пополо и площади Венеции (едва различимый среди гама и сумятицы), возвестил, что вот-вот начнутся скачки.

Скачки, как и мокколи, — один из тех эпизодов, что присущи последним дням карнавала. При звуке фейерверков экипажи мгновенно нарушили строй и разъехались по соседним улицам. Все эти манёвры совершаются с непостижимой ловкостью и изумительной быстротой, причём полиция ни во что не вмешивается. Пешеходы прижались к стенам; затем послышался топот коней и лязг стали. Отряд карабинеров, по пятнадцати в ряд, галопом промчался по Корсо, дабы очистить его для barberi. Когда отряд достиг площади Венеции, был пущен второй залп фейерверков, возвещая, что улица свободна.

Почти тотчас, среди неистового и всеобщего вопля, семь или восемь коней, разгорячённых криками трёхсот тысяч зрителей, промелькнули, словно молния. Затем замок Святого Ангела трижды выпалил из пушки, указывая, что победил номер третий.

Немедля, без всякого иного знака, экипажи тронулись, устремляясь к Корсо по всем улицам, будто на время запруженные потоки, что вновь вливаются в родную реку; и огромный этот поток снова покатился меж своими двумя гранитными берегами.

К толпе прибавился новый источник шума и движения. На сцену вышли продавцы мокколетти. Мокколи, или мокколетти, — это свечи, разнящиеся по величине от пасхального светоча до тонкой лучинки, ставящие перед каждым участником великой заключительной сцены карнавала две весьма нешуточные задачи: во-первых, как сохранить горящим собственный мокколетто, а во-вторых, как погасить мокколетти у других. Мокколетто подобен жизни: человек нашёл лишь одно средство передавать её, и средство это дано от Бога. Но он изобрёл тысячу способов отнимать её, и в этом ему изрядно помог дьявол. Мокколетто зажигают, поднося его к огню. Но кто способен описать тысячу способов погасить мокколетто? — исполинские мехи, чудовищные тушилки, сверхъестественные опахала. Все кинулись покупать мокколетти — и Франц с Альбером в их числе.

Ночь стремительно надвигалась; и вот уже при крике «Мокколетти!», подхваченном пронзительными голосами тысячи торговцев, две-три звезды затеплились среди толпы. То был сигнал. По прошествии десяти минут пятьдесят тысяч огней замерцали, спускаясь от палаццо Венеции к площади дель Пополо и восходя от площади дель Пополо к палаццо Венеции. Это походило на праздник блуждающих огоньков.

Составить об этом хоть какое-то представление, не видев этого воочию, невозможно. Вообразите, что все звёзды сошли с неба и слились в неистовой пляске на лице земли; и всё это сопровождается криками, каких не услышишь ни в одном ином уголке света. Факкино следует за князем, транстеверинец — за горожанином, и всякий дует, гасит, зажигает снова. Явись в эту минуту сам старый Эол, его провозгласили бы королём мокколи, а Аквилона — наследником престола.

Эта битва безумия и пламени продолжалась два часа; на Корсо было светло как днём; можно было разглядеть лица зрителей на третьих и четвёртых этажах.

Каждые пять минут Альбер вынимал часы; наконец стрелка указала семь. Оба друга находились на Виа деи Понтефичи. Альбер выскочил из экипажа, держа мокколетто в руке. Две или три маски силились выбить его мокколетто у него из руки; но Альбер, первоклассный кулачный боец, разбросал их одну за другой по мостовой и продолжил свой путь к церкви Сан-Джакомо.

Ступени были запружены масками, которые старались выхватить друг у друга факелы. Франц следил за Альбером взглядом и видел, как тот поднялся на первую ступень.

В то же мгновение маска в хорошо известном наряде крестьянки выхватила у него мокколетто, а он и не подумал сопротивляться. Франц был слишком далеко, чтобы расслышать их слова; но, без сомнения, ничего враждебного меж ними не произошло, ибо он увидел, как Альбер удаляется под руку с крестьянкой. Некоторое время он ещё наблюдал, как они пробираются сквозь толпу, но в конце концов потерял их из виду на Виа Мачелло.

Внезапно зазвонил колокол, подающий знак об окончании карнавала, и в тот же миг все мокколетти погасли, словно по волшебству. Казалось, будто один исполинский порыв ветра задул их разом.

Франц очутился в полной темноте. Не слышно было ни звука, кроме грохота экипажей, увозивших ряженых по домам; не видно было ничего, кроме нескольких огней, теплившихся за окнами.

Карнавал окончился.