Capítulo 117 de 117

Глава 117. Пятое октября

Было около шести часов вечера; опаловый свет, сквозь который осеннее солнце струило свои золотые лучи, нисходил на голубой океан. Дневной зной понемногу спал, и поднялся лёгкий ветерок, словно дыхание природы, пробуждающейся от знойной полуденной дремоты юга. Восхитительный зефир играл вдоль берегов Средиземного моря и переносил от берега к берегу сладкое благоухание трав, смешанное со свежим запахом моря.

Лёгкая яхта, целомудренная и изящная в своих очертаниях, скользила среди первых ночных рос по необъятному озеру, что простирается от Гибралтара до Дарданелл и от Туниса до Венеции. Судно походило на лебедя, распахнувшего крылья навстречу ветру и плывущего по воде. Оно неслось быстро и грациозно, оставляя за собой сверкающую полосу пены. Мало-помалу солнце скрылось за западным горизонтом; но, словно затем, чтобы подтвердить истинность причудливых вымыслов языческой мифологии, его нескромные лучи вновь появлялись на гребне каждой волны, как будто огненный бог только что погрузился на грудь Амфитриты, тщетно пытавшейся укрыть своего возлюбленного под лазурным покровом.

Яхта стремительно скользила вперёд, хотя, казалось, не было ветра, довольно сильного, чтобы шевельнуть кудри на голове юной девушки. На носу стоял высокий человек со смуглым лицом, который расширенными глазами видел, что они приближаются к тёмной громаде земли в форме конуса, поднимавшейся из волн, словно шляпа каталонца.

— Это Монте-Кристо? — печальным голосом спросил путешественник, чьим приказаниям на время подчинялась яхта.

— Да, ваша светлость, — ответил капитан, — мы прибыли.

— Мы прибыли! — повторил путешественник с невыразимой грустью.

Потом он добавил вполголоса:

— Да, это пристань.

И снова погрузился в раздумье, природу которого лучше выдавала печальная улыбка, нежели это могли бы сделать слёзы. Через несколько минут на берегу мелькнула вспышка, тотчас же угасшая, и звук выстрела достиг яхты.

— Ваша светлость, — сказал капитан, — это сигнал с берега, не угодно ли вам ответить самому?

— Какой сигнал?

Капитан указал на остров, вдоль склона которого поднимался столб дыма, разраставшийся по мере того, как он взмывал ввысь.

— Ах да, — сказал путешественник, словно очнувшись от сна. — Дайте мне.

Капитан подал ему заряженный карабин; путешественник медленно поднял его и выстрелил в воздух. Десять минут спустя паруса были убраны, и они бросили якорь в сотне саженей от маленькой гавани. Шлюпка была уже спущена, и в ней сидели четыре гребца и рулевой. Путешественник сошёл в неё и, вместо того чтобы сесть на корме, устланной ради него голубым ковром, встал, скрестив руки на груди. Гребцы ждали, приподняв вёсла над водой, точно птицы, сушащие крылья.

— Вперёд, — сказал путешественник. Восемь вёсел разом опустились в море, не расплескав ни капли воды, и лодка, повинуясь толчку, заскользила вперёд. В одно мгновение они очутились в маленькой гавани, образованной естественной бухтой; лодка врезалась в мелкий песок.

— Не угодно ли вашей светлости сесть на плечи двоих из наших людей, они вынесут вас на берег? — Молодой человек ответил на это предложение равнодушным жестом и шагнул из лодки; море тотчас поднялось ему до пояса.

— Ах, ваша светлость, — пробормотал рулевой, — вам не следовало этого делать; наш господин будет нас за это бранить.

Молодой человек продолжал идти вперёд, следуя за матросами, выбиравшими твёрдую опору под ногами. Тридцать шагов вывели их на сушу; молодой человек притопнул ногой, стряхивая воду, и огляделся, ища кого-нибудь, кто указал бы ему дорогу, ибо было совсем темно. Едва он обернулся, как чья-то рука легла ему на плечо, и голос, заставивший его вздрогнуть, воскликнул:

— Добрый вечер, Максимилиан; вы точны, благодарю вас!

— А, это вы, граф? — сказал молодой человек почти радостно, сжимая руку Монте-Кристо обеими своими.

— Да; как видите, я так же точен, как и вы. Но вы промокли, друг мой; вам нужно переодеться, как говорила Калипсо Телемаку. Идёмте, у меня приготовлено для вас жилище, где вы скоро забудете усталость и холод.

Монте-Кристо заметил, что молодой человек обернулся; и в самом деле, Моррель с удивлением увидел, что доставившие его люди удалились, не получив платы и не проронив ни слова. Уже слышался плеск их вёсел, когда они возвращались к яхте.

— Ах да, — сказал граф, — вы ищете матросов.

— Да, я ничего им не заплатил, а они всё же уплыли.

— Не думайте об этом, Максимилиан, — сказал Монте-Кристо, улыбаясь. — Я заключил с флотом соглашение, по которому доступ на мой остров свободен от всякой платы. Я условился с ними.

Моррель с удивлением посмотрел на графа.

— Граф, — сказал он, — вы здесь не такой, как в Париже.

— Как так?

— Здесь вы смеётесь. — Чело графа омрачилось.

— Вы правы, что напоминаете мне обо мне самом, Максимилиан, — сказал он, — я был счастлив снова увидеть вас и на миг забыл, что всякое счастье мимолётно.

— О нет, нет, граф, — воскликнул Максимилиан, схватив графа за руки, — прошу вас, смейтесь; будьте счастливы и докажите мне своим равнодушием, что жизнь сносна для страдальцев. О, как вы милосердны, добры и великодушны; вы напускаете на себя эту весёлость, чтобы вселить в меня мужество.

— Вы ошибаетесь, Моррель; я был по-настоящему счастлив.

— Значит, вы забываете обо мне, тем лучше.

— Как так?

— Да; ибо, как сказал гладиатор императору, выходя на арену: «Идущий на смерть приветствует тебя».

— Так вы не утешились? — с удивлением спросил граф.

— О, — воскликнул Моррель, бросив на него взгляд, полный горького упрёка, — неужели вы полагаете, что я мог бы утешиться?

— Послушайте, — сказал граф. — Понимаете ли вы смысл моих слов? Вы не можете принимать меня за человека заурядного, за пустого болтуна, издающего невнятный и бессмысленный шум. Когда я спрашиваю вас, утешились ли вы, я говорю с вами как человек, для которого нет тайн в человеческом сердце. Что ж, Моррель, заглянем оба в глубину вашего сердца. Ощущаете ли вы всё ту же лихорадочную нетерпеливость скорби, что заставляла вас вздрагивать, как раненого льва? Мучает ли вас всё та же снедающая жажда, которую можно утолить лишь в могиле? Владеет ли вами по-прежнему сожаление, влекущее живых на поиски смерти; или же вы страдаете лишь от изнеможения усталости и утомления несбывшейся надежды? Не отняла ли у вас потеря памяти самой возможности плакать? О, мой дорогой друг, если это так — если вы уже не в силах плакать, если ваше застывшее сердце мертво, если вы всецело уповаете на Бога, то, Максимилиан, вы утешены — не сетуйте же.

— Граф, — сказал Моррель голосом твёрдым и в то же время мягким, — выслушайте меня, как человека, чьи помыслы устремлены к небу, хотя сам он ещё на земле; я пришёл умереть в объятиях друга. Разумеется, есть люди, которых я люблю. Я люблю мою сестру Жюли — я люблю её мужа Эмманюэля; но мне нужен сильный духом человек, который улыбнулся бы моим последним минутам. Сестра моя утонула бы в слезах и лишилась чувств; я не мог бы вынести её страданий. Эмманюэль вырвал бы оружие из моей руки и всполошил бы весь дом своими криками. Вы же, граф, который больше, чем смертный, вы, я уверен, поведёте меня к смерти приятной стезёй, не так ли?

— Друг мой, — сказал граф, — у меня остаётся ещё одно сомнение: неужели вы настолько слабы, чтобы гордиться своими страданиями?

— Нет, право же — я спокоен, — сказал Моррель, протягивая графу руку, — пульс мой бьётся не медленнее и не быстрее обычного. Нет, я чувствую, что достиг цели, и дальше не пойду. Вы велели мне ждать и надеяться; знаете ли вы, что вы сделали, злосчастный советчик? Я ждал месяц, вернее, я месяц страдал! Я надеялся (человек — жалкое, несчастное создание), я надеялся. На что — не могу сказать, на что-то чудесное, нелепое, на чудо — какой природы, ведает лишь тот, кто примешал к нашему разуму то безумие, что зовётся надеждой. Да, я ждал — да, я надеялся, граф, и за эти четверть часа, что мы беседуем, вы, сами того не зная, ранили, терзали моё сердце, ибо каждое произнесённое вами слово доказывало, что для меня нет надежды. О граф, я усну спокойно, блаженно в объятиях смерти.

Моррель произнёс эти слова с такой силой, что граф содрогнулся.

— Друг мой, — продолжал Моррель, — вы назвали пятое октября концом срока ожидания — сегодня пятое октября, — он вынул часы, — сейчас девять часов, — мне осталось жить ещё три часа.

— Пусть так, — сказал граф, — идёмте. — Моррель машинально последовал за графом, и они уже вошли в грот, прежде чем он это заметил. Он ощутил под ногами ковёр, отворилась дверь, его окружили благоухания, и яркий свет ослепил ему глаза. Моррель заколебался идти дальше; он страшился расслабляющего действия всего, что видел вокруг. Монте-Кристо мягко увлёк его внутрь.

— Отчего бы нам не провести последние три часа, оставшиеся нам от жизни, подобно тем древним римлянам, которые, будучи осуждены Нероном, их императором и наследником, возлежали за столом, усыпанным цветами, и тихо соскальзывали в смерть среди благоухания гелиотропов и роз?

Моррель улыбнулся.

— Как вам угодно, — сказал он, — смерть всегда смерть — то есть забвение, покой, отрешение от жизни, а значит, и от скорби.

Он сел, и Монте-Кристо занял место напротив. Они находились в той дивной столовой, что была описана ранее, где статуи держали на головах корзины, всегда полные плодов и цветов. Моррель рассеянно оглядел всё вокруг и, вероятно, ничего не заметил.

— Поговорим как мужчины, — сказал он, глядя на графа.

— Говорите!

— Граф, — сказал Моррель, — вы вместилище всех человеческих знаний, и вы кажетесь существом, сошедшим из мира более мудрого и более совершенного, нежели наш.

— В ваших словах есть доля правды, — сказал граф с той улыбкой, что делала его столь прекрасным, — я сошёл с планеты, называемой скорбью.

— Я верю всему, что вы мне говорите, не доискиваясь смысла; так, вы велели мне жить, и я жил; вы велели мне надеяться, и я почти надеялся. Я почти готов спросить вас, словно вы испытали смерть: «Больно ли умирать?»

Монте-Кристо посмотрел на Морреля с невыразимой нежностью.

— Да, — сказал он, — да, несомненно, это больно, если вы неистово разрываете ту внешнюю оболочку, что упрямо молит о жизни. Если вы вонзаете кинжал в свою плоть, если вы всаживаете пулю в свой мозг, который расстраивается от малейшего толчка, — тогда, конечно, вы будете страдать и раскаетесь, что покинули жизнь ради покоя, купленного столь дорогой ценой.

— Да; я знаю, что в смерти, как и в жизни, есть тайна наслаждения и боли; всё дело в том, чтобы её постичь.

— Вы верно сказали, Максимилиан; смотря по тому, с какой заботой мы к ней относимся, смерть бывает либо другом, что нежно баюкает нас, как нянька, либо врагом, что яростно вырывает душу из тела. Настанет день, когда мир станет намного старше и когда человечество овладеет всеми разрушительными силами природы, чтобы обратить их на общее благо; когда люди, как вы только что говорили, откроют тайны смерти, тогда эта смерть станет столь же сладкой и упоительной, как сон в объятиях любимой.

— И если бы вы пожелали умереть, вы избрали бы такую смерть, граф?

— Да.

Моррель протянул руку.

— Теперь я понимаю, — сказал он, — почему вы велели привезти меня сюда, в это пустынное место посреди океана, в этот подземный дворец; потому что вы любили меня, не так ли, граф? Потому что вы любили меня настолько, чтобы дать мне одно из тех сладостных средств смерти, о которых мы говорили; смерть без агонии, смерть, которая позволит мне угаснуть, произнося имя Валентины и сжимая вашу руку.

— Да, вы угадали, Моррель, — сказал граф, — таково было моё намерение.

— Благодарю вас; мысль о том, что завтра я уже не буду страдать, отрадна моему сердцу.

— Так вы ни о чём не жалеете?

— Нет, — ответил Моррель.

— Даже обо мне? — спросил граф с глубоким волнением. Ясный взгляд Морреля на миг затуманился, потом вспыхнул необычным блеском, и крупная слеза скатилась по его щеке.

— Как, — сказал граф, — вы всё же о чём-то жалеете в этом мире и всё-таки умираете?

— О, умоляю вас, — тихо воскликнул Моррель, — не говорите больше ни слова, граф; не продлевайте моей муки.

Графу почудилось, что он уступает, и эта уверенность оживила ужасное сомнение, овладевшее им в замке Иф.

«Я стараюсь, — думал он, — сделать этого человека счастливым; я смотрю на это воздаяние как на груз, брошенный на весы, чтобы уравновесить причинённое мною зло. Но что, если я обманываюсь, что, если этот человек не был достаточно несчастен, чтобы заслужить счастье? Увы, что тогда станется со мной, кто может искупить зло лишь добрыми делами?»

Затем он произнёс вслух:

— Послушайте, Моррель, я вижу, что горе ваше велико, но всё же вам не хочется рисковать своей душой. — Моррель печально улыбнулся.

— Граф, — сказал он, — клянусь вам, душа моя уже не принадлежит мне.

— Максимилиан, вы знаете, что у меня нет никого на свете. Я привык смотреть на вас как на сына: так вот, чтобы спасти сына, я пожертвую жизнью, более того — даже своим состоянием.

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что вы желаете расстаться с жизнью потому, что вам неведомы все наслаждения, которые суть плоды большого состояния. Моррель, я владею почти сотней миллионов, и я отдаю их вам; с таким состоянием вы можете достичь любого желания. Вы честолюбивы? Всякое поприще открыто перед вами. Переверните мир, измените его облик, предайтесь безумным замыслам, будьте даже преступником — но живите.

— Граф, у меня есть ваше слово, — холодно сказал Моррель; затем, вынув часы, добавил: — Сейчас половина двенадцатого.

— Моррель, неужели вы решитесь на это в моём доме, на моих глазах?

— Тогда дайте мне уйти, — сказал Максимилиан, — иначе я подумаю, что вы любили меня не ради меня самого, а ради себя, — и он поднялся.

— Хорошо, — сказал Монте Кристо, чьё лицо просветлело при этих словах, — вы этого хотите, вы непреклонны. Да, как вы и сказали, вы поистине несчастны, и лишь чудо способно исцелить вас. Сядьте, Моррель, и ждите.

Моррель повиновался; граф встал и, отперев шкаф ключом, висевшим на его золотой цепочке, достал оттуда маленький серебряный ларец, дивно вырезанный и чеканенный, углы которого изображали четыре склонённые фигуры, подобные кариатидам, женские образы — символы ангелов, устремлённых к небесам.

Он поставил ларец на стол; затем, открыв его, вынул золотую коробочку, крышка которой отскочила, стоило коснуться потайной пружины. В коробочке заключалось маслянистое вещество, отчасти твёрдое, цвет которого невозможно было различить из-за отблесков полированного золота, сапфиров, рубинов и изумрудов, украшавших коробочку. То была смешанная масса синего, красного и золотого.

Граф зачерпнул немного этого вещества позолоченной ложечкой и протянул её Моррелю, устремив на него долгий, пристальный взгляд. И тогда стало заметно, что вещество имело зеленоватый оттенок.

— Вот то, о чём вы просили, — сказал он, — и то, что я обещал вам дать.

— Благодарю вас от всего сердца, — сказал молодой человек, принимая ложечку из рук Монте Кристо. Граф взял другую ложечку и снова обмакнул её в золотую коробочку. — Что вы собираетесь делать, друг мой? — спросил Моррель, удержав его руку.

— Что ж, дело в том, Моррель, что и я устал от жизни, а раз уж представляется случай…

— Постойте! — воскликнул молодой человек. — Вы, кто любит и любим; вы, у кого есть вера и надежда, — о, не следуйте моему примеру. В вашем случае это было бы преступлением. Прощайте, мой благородный и великодушный друг, прощайте; я пойду и расскажу Валентине о том, что вы для меня сделали.

И медленно, но без малейшего колебания, лишь помедлив, чтобы горячо пожать руку графа, он проглотил таинственное вещество, поданное ему Монте Кристо. Затем оба умолкли. Али, безмолвный и внимательный, принёс трубки и кофе и исчез. Мало-помалу свет ламп в руках мраморных статуй, державших их, начал угасать, и благовония показались Моррелю не столь сильными. Сидя напротив, Монте Кристо наблюдал за ним в полумраке, и Моррель не видел ничего, кроме блестящих глаз графа. Непреодолимая печаль овладела молодым человеком, руки его разжались, предметы в комнате постепенно теряли форму и цвет, и его помутившемуся взору чудилось, будто в стене отворяются двери и раздвигаются занавеси.

— Друг мой, — воскликнул он, — я чувствую, что умираю; благодарю!

Он сделал последнее усилие, чтобы протянуть руку, но она бессильно упала рядом с ним. Тогда ему показалось, что Монте Кристо улыбается — не той странной и грозной улыбкой, что порой открывала ему тайны его сердца, а с благодушной нежностью отца к своему ребёнку. В то же время граф словно вырос; фигура его, почти вдвое выше обыкновенного, чётко вырисовывалась на фоне красной обивки, чёрные волосы были откинуты назад, и он стоял в позе ангела-мстителя. Обессиленный Моррель откинулся в кресле; сладостное оцепенение разлилось по всем его жилам. В мозгу его сменялись образы, точно новый узор в калейдоскопе. Ослабевший, поникший, бездыханный, он утратил всякое сознание внешнего мира; казалось, он погружался в тот смутный бред, что предшествует смерти. Он снова захотел пожать руку графа, но собственная рука его была недвижна. Он захотел вымолвить последнее прости, но язык лежал неподвижно и тяжело в его гортани, точно камень у входа в гробницу. Помимо воли его томные глаза закрылись, и всё же сквозь ресницы ему чудилось, будто хорошо знакомый образ движется среди мрака, которым, как ему казалось, он был окутан.

Граф только что отворил дверь. Тотчас яркий свет из соседней комнаты, вернее, из примыкавшего дворца, озарил залу, в которой Моррель тихо погружался в свой последний сон. И вот он увидел, как на пороге двери, разделявшей два покоя, появилась женщина дивной красоты. Бледная, с кроткой улыбкой, она была подобна ангелу милосердия, заклинающему ангела мщения.

«Не небеса ли отверзаются предо мной? — подумал умирающий. — Этот ангел похож на ту, что я потерял».

Монте Кристо указал молодой женщине на Морреля, и она двинулась к нему со сложенными руками и улыбкой на устах.

— Валентина, Валентина! — мысленно воскликнул он; но уста его не издали ни звука, и, словно все его силы сосредоточились в этом внутреннем волнении, он вздохнул и закрыл глаза. Валентина бросилась к нему; губы его снова шевельнулись.

— Он зовёт вас, — сказал граф, — тот, кому вы вверили свою судьбу, тот, с кем разлучила бы вас смерть, зовёт вас к себе. По счастью, я одолел смерть. Отныне, Валентина, вы никогда более не разлучитесь на земле, ибо он устремился в смерть, чтобы обрести вас. Без меня вы оба погибли бы. Да примет Господь моё искупление в спасении этих двух жизней!

Валентина схватила руку графа и в неудержимом порыве радости поднесла её к губам.

— О, благодарите меня ещё! — сказал граф. — Твердите мне, покуда не устанете, что я вернул вам счастье; вы не знаете, как я нуждаюсь в этом уверении.

— О да, да, я благодарю вас от всего сердца, — сказала Валентина, — и если вы сомневаетесь в искренности моей благодарности, о, тогда спросите Гайде! Спросите мою любимую сестру Гайде, которая с самого нашего отъезда из Франции заставляла меня терпеливо дожидаться этого счастливого дня, рассказывая мне о вас.

— Так вы любите Гайде? — спросил Монте Кристо с волнением, которое он тщетно пытался скрыть.

— О да, всей душою.

— Что ж, тогда послушайте, Валентина, — сказал граф, — у меня есть просьба к вам.

— Ко мне? О, неужели я достойна такого счастья?

— Да; вы назвали Гайде своей сестрой, — пусть она и вправду станет ею, Валентина; воздайте ей всю ту благодарность, что, как вам кажется, вы должны мне; оберегайте её, ибо, — голос графа дрогнул от волнения, — отныне она останется одна на свете.

— Одна на свете! — повторил чей-то голос за спиной графа. — Но почему?

Монте Кристо обернулся; Гайде стояла бледная, недвижная, глядя на графа с выражением испуганного изумления.

— Потому что завтра, Гайде, ты будешь свободна; ты займёшь подобающее тебе место в обществе, ибо я не позволю, чтобы моя судьба омрачила твою. Дочь князя, я возвращаю тебе богатства и имя твоего отца.

Гайде побледнела и, воздев к небу свои прозрачные руки, воскликнула голосом, задушенным слезами:

— Так вы покидаете меня, господин мой?

— Гайде, Гайде, ты молода и прекрасна; забудь даже моё имя и будь счастлива.

— Хорошо, — сказала Гайде, — ваше повеление будет исполнено, господин мой; я забуду даже ваше имя и буду счастлива. — И она отступила назад, чтобы удалиться.

— О небо! — воскликнула Валентина, поддерживавшая голову Морреля на своём плече, — разве вы не видите, как она бледна? Разве вы не видите, как она страдает?

Гайде отвечала с выражением, разрывающим сердце:

— Зачем ему это понимать, сестра моя? Он мой господин, а я его раба; он вправе ничего не замечать.

Граф вздрогнул при звуках этого голоса, проникшего в самые сокровенные глубины его сердца; его глаза встретились с глазами девушки, и он не мог вынести их сияния.

— О небо! — воскликнул Монте Кристо, — неужели мои подозрения верны? Гайде, хотела бы ты не покидать меня?

— Я молода, — тихо ответила Гайде, — я люблю жизнь, которую вы сделали для меня столь сладкой, и мне было бы горько умирать.

— Ты хочешь сказать, что если я оставлю тебя, Гайде…

— Я умерла бы; да, господин мой.

— Так ты любишь меня?

— О Валентина, он спрашивает, люблю ли я его. Валентина, скажи ему, любишь ли ты Максимилиана.

Граф почувствовал, как сердце его расширилось и забилось; он раскрыл объятия, и Гайде с криком бросилась в них.

— О да, — воскликнула она, — я люблю тебя! Я люблю тебя, как любят отца, брата, супруга! Я люблю тебя, как самую жизнь, ибо ты лучшее, благороднейшее из созданий!

— Что ж, пусть будет по-твоему, милый ангел; Бог поддержал меня в моей борьбе с врагами и даровал мне эту награду; он не даст мне завершить моё торжество в страдании; я хотел покарать себя, но он простил меня. Люби же меня, Гайде! Кто знает? Быть может, твоя любовь заставит меня забыть всё, что я не желаю помнить.

— Что вы хотите сказать, господин мой?

— Я хочу сказать, что одно твоё слово просветило меня больше, чем двадцать лет медленного опыта; во всём мире у меня есть лишь ты, Гайде; через тебя я вновь берусь за жизнь, через тебя я буду страдать, через тебя радоваться.

— Ты слышишь его, Валентина? — воскликнула Гайде, — он говорит, что через меня будет страдать, — через меня, готовую отдать за него жизнь.

Граф на мгновение отстранился. — Открыл ли я истину? — сказал он, — но будь то награда или кара, я принимаю свою участь. Идём, Гайде, идём! — И, обвив рукой стан девушки, он пожал руку Валентины и исчез.

Прошёл почти час, в течение которого Валентина, затаив дыхание и не шевелясь, неотрывно бдела над Моррелем. Наконец она почувствовала, как забилось его сердце, лёгкое дыхание коснулось его губ, слабая дрожь, возвещавшая возвращение жизни, пробежала по телу молодого человека. Наконец глаза его открылись, но поначалу были неподвижны и лишены выражения; затем вернулось зрение, а с ним чувство и скорбь.

— О, — воскликнул он с ноткой отчаяния, — граф обманул меня; я всё ещё жив! — И, протянув руку к столу, он схватил нож.

— Любимый, — воскликнула Валентина со своей пленительной улыбкой, — очнись и взгляни на меня! — Моррель издал громкий возглас и, вне себя, недоумевающий, ослеплённый, точно небесным видением, пал на колени.

На следующее утро, на рассвете, Валентина и Моррель прогуливались под руку по берегу моря, и Валентина рассказывала, как Монте Кристо явился в её комнату, всё объяснил, раскрыл преступление и, наконец, как он спас ей жизнь, дав ей возможность притвориться мёртвой.

Они нашли дверь грота открытой и вышли наружу; на лазурном своде небес ещё мерцали несколько последних звёзд.

Вскоре Моррель заметил человека, стоявшего среди скал и, по-видимому, ожидавшего от них знака, чтобы приблизиться, и указал на него Валентине.

— Ах, это Джакопо, — сказала она, — капитан яхты, — и она поманила его к себе.

— Вы хотите нам что-то сказать? — спросил Моррель.

— У меня есть письмо для вас от графа.

— От графа! — прошептали оба молодых человека.

— Да; прочтите его.

Моррель развернул письмо и прочёл:

«Дорогой мой Максимилиан!

Для вас у берега стоит на якоре фелука. Джакопо доставит вас в Ливорно, где господин Нуартье ожидает свою внучку, которую желает благословить, прежде чем вы поведёте её к алтарю. Всё, что есть в этом гроте, друг мой, мой дом на Елисейских полях и мой замок в Трепоре — свадебные дары, которые Эдмон Дантес приносит сыну своего старого хозяина, Морреля. Мадемуазель де Вильфор разделит их с вами; ибо я умоляю её отдать беднякам огромное состояние, которое переходит к ней от отца, ныне безумца, и от брата, скончавшегося в сентябре прошлого года вместе с матерью. Скажите ангелу, который будет оберегать вашу грядущую судьбу, Моррель, чтобы он иногда молился за человека, который, подобно Сатане, на миг возомнил себя равным Богу, но который ныне признаёт с христианским смирением, что лишь Бог обладает верховным могуществом и бесконечной мудростью. Быть может, эти молитвы смягчат угрызения, которые он чувствует в своём сердце. Что же до вас, Моррель, вот в чём тайна моего поведения по отношению к вам. Нет в мире ни счастья, ни несчастья; есть лишь сравнение одного состояния с другим, и ничего более. Лишь тот, кто изведал глубочайшую скорбь, способен испытать наивысшее блаженство. Надобно почувствовать, что значит умереть, Моррель, чтобы оценить радости жизни.

Живите же и будьте счастливы, возлюбленные дети моего сердца, и никогда не забывайте, что до того дня, когда Богу угодно будет открыть человеку будущее, вся человеческая мудрость заключена в двух словах: „Ждать и надеяться“. — Ваш друг

Эдмон Дантес, граф Монте Кристо».

Пока читалось это письмо, впервые известившее Валентину о безумии её отца и смерти брата, она побледнела, тяжкий вздох вырвался из её груди, и слёзы, не менее мучительные оттого, что были безмолвны, заструились по её щекам; её счастье обошлось ей очень дорого.

Моррель тревожно огляделся вокруг.

— Но, — сказал он, — щедрость графа непомерна; Валентина удовольствуется и моим скромным состоянием. Где же граф, друг мой? Проводите меня к нему.

Джакопо указал на горизонт.

— Что ты хочешь сказать? — спросила Валентина. — Где граф? Где Гайде?

— Смотрите! — сказал Джакопо.

Взоры обоих устремились туда, куда указывал моряк, и на синей линии, отделявшей небо от Средиземного моря, они различили большой белый парус.

— Уплыл, — сказал Моррель, — уплыл! Прощай, друг мой, прощай, отец мой!

— Уплыл, — прошептала Валентина, — прощай, милая Гайде, прощай, сестра моя!

— Кто скажет, увидим ли мы их когда-нибудь вновь? — сказал Моррель со слезами на глазах.

— Милый, — ответила Валентина, — разве граф только что не сказал нам, что вся человеческая мудрость заключена в двух словах:

«Ждать и надеяться (Fac et spera)!»