Capítulo 110 de 117

Глава 110. Обвинительный акт

Судьи заняли свои места среди глубочайшего молчания; присяжные расселись по скамьям; господин де Вильфор, к которому было приковано необычайное внимание и, мы едва не сказали, всеобщее восхищение, сидел в кресле и обводил зал спокойным взглядом. Все с изумлением смотрели на это строгое, суровое лицо, невозмутимого выражения которого не смогли поколебать личные горести, и облик человека, чуждого всякому человеческому волнению, будил нечто весьма похожее на ужас.

— Жандармы, — сказал председатель, — введите обвиняемого.

При этих словах внимание публики стало ещё напряжённее, и все взоры обратились к двери, через которую должен был войти Бенедетто. Вскоре дверь отворилась, и обвиняемый появился.

Одно и то же впечатление испытали все присутствующие, и никого не обмануло выражение его лица. В его чертах не было и следа того глубокого волнения, что останавливает биение сердца и заставляет бледнеть щёки. Его руки, изящно сложенные — одна на шляпе, другая в вырезе белого жилета, — вовсе не дрожали; взгляд его был спокоен и даже блестящ. Едва войдя в зал, он окинул взором весь состав судей и их помощников; дольше всего он задержался на председателе и ещё дольше — на королевском прокуроре.

Рядом с Андреа стоял адвокат, которому предстояло вести его защиту и который был назначен судом, ибо Андреа не удостоил вниманием эти мелочи, коим, по-видимому, не придавал никакого значения. Адвокат был молодой человек со светлыми волосами, чьё лицо выражало во сто крат больше волнения, чем то, что отличало подсудимого.

Председатель велел огласить обвинительный акт, отредактированный, как нам известно, искусным и неумолимым пером Вильфора. Во время чтения его, которое было долгим, внимание публики то и дело обращалось к Андреа, переносившему этот осмотр со спартанским равнодушием. Никогда ещё Вильфор не был так сжат и красноречив. Преступление было изображено самыми яркими красками; прежняя жизнь подсудимого, его перерождение, обзор его существования с самого раннего возраста — всё это было изложено со всем талантом, каким знание человеческой жизни могло наделить такой ум, как ум прокурора. Так Бенедетто был навеки осуждён общественным мнением ещё прежде, чем мог быть вынесен приговор закона.

Андреа не обращал внимания на выдвигаемые против него одно за другим обвинения. Господин де Вильфор, внимательно его изучавший и, несомненно, применявший к нему все психологические приёмы, к которым привык прибегать, тщетно старался заставить его опустить глаза, несмотря на глубину и проницательность своего взгляда. Наконец чтение обвинительного акта было закончено.

— Обвиняемый, — сказал председатель, — ваше имя и фамилия?

Андреа поднялся.

— Простите, господин председатель, — сказал он ясным голосом, — но я вижу, что вы намерены следовать порядку вопросов, за которым я не могу за вами последовать. У меня есть замысел, который я вскоре объясню, — сделать исключение из обычной формы допроса. Позвольте же мне, если вам угодно, отвечать в ином порядке, иначе я не стану отвечать вовсе.

Изумлённый председатель взглянул на присяжных, которые, в свою очередь, посмотрели на Вильфора. Всё собрание выказало великое удивление, но Андреа оставался совершенно невозмутим.

— Ваш возраст? — спросил председатель. — На этот вопрос вы ответите?

— Я отвечу и на этот вопрос, и на все прочие, господин председатель, но в свой черёд.

— Ваш возраст? — повторил председатель.

— Мне двадцать один год, вернее, исполнится через несколько дней, ибо я родился в ночь на двадцать седьмое сентября тысяча восемьсот семнадцатого года.

Господин де Вильфор, занятый какими-то записями, поднял голову при упоминании этой даты.

— Где вы родились? — продолжал председатель.

— В Отейле, близ Парижа.

Господин де Вильфор вторично поднял голову, взглянул на Бенедетто, словно на голову Медузы, и стал мертвенно-бледен. Что до Бенедетто, то он изящно вытер губы тонким батистовым платком.

— Ваше занятие?

— Сначала я был подделывателем документов, — ответил Андреа как нельзя спокойнее, — затем сделался вором, а недавно стал убийцей.

Ропот, вернее, буря негодования разразилась во всех концах собрания. Сами судьи, казалось, были ошеломлены, а присяжные выказали признаки отвращения к цинизму, столь неожиданному в человеке светском. Господин де Вильфор прижал руку ко лбу, который, поначалу бледный, сделался красным и горячим; затем он вдруг поднялся и огляделся, словно лишившись рассудка, — ему не хватало воздуха.

— Вы что-то ищете, господин прокурор? — спросил Бенедетто со своей самой вкрадчивой улыбкой.

Господин де Вильфор ничего не ответил, но снова сел, вернее, упал в своё кресло.

— А теперь, обвиняемый, соблаговолите ли вы назвать своё имя? — сказал председатель. — Грубая рисовка, с какой вы перечислили и распределили свои преступления, заслуживает строгого порицания со стороны суда — как во имя нравственности, так и из уважения, подобающего человечеству. Вы, по-видимому, полагаете это делом чести, и, быть может, по этой причине вы медлили признать своё имя. Вы желали, чтобы ему предшествовали все эти титулы.

— Просто удивительно, господин председатель, как безошибочно вы прочли мои мысли, — сказал Бенедетто самым мягким голосом и с самым учтивым видом. — Именно поэтому я и просил вас изменить порядок вопросов.

Изумление публики достигло предела. В повадке обвиняемого не осталось более ни притворства, ни бравады. Собравшиеся почувствовали, что за этим зловещим вступлением последует ошеломляющее откровение.

— Итак, — сказал председатель, — ваше имя?

— Я не могу назвать вам своего имени, ибо не знаю его; но я знаю имя моего отца и могу его вам сообщить.

Мучительное головокружение охватило Вильфора; крупные капли едкого пота падали с его лица на бумаги, которые он держал в судорожно сжатой руке.

— Назовите имя вашего отца, — сказал председатель.

Ни шёпота, ни вздоха не было слышно в этом обширном собрании; все ждали в тревоге.

— Мой отец — королевский прокурор, — спокойно ответил Андреа.

— Королевский прокурор? — переспросил ошеломлённый председатель, не замечая смятения, разлившегося по лицу господина де Вильфора. — Королевский прокурор?

— Да; и если вы желаете знать его имя, я скажу его, — его зовут Вильфор.

Взрыв, столь долго сдерживаемый из чувства почтения к суду, теперь громом вырвался из груди всех присутствующих; сам суд не пытался обуздать чувства публики. Восклицания, оскорбления, обращённые к Бенедетто, который оставался совершенно невозмутим, порывистые жесты, движение жандармов, насмешки той накипи толпы, что неизменно всплывает на поверхность при всяком беспорядке, — всё это длилось пять минут, прежде чем приставы и судьи смогли восстановить тишину. Среди этого смятения раздался голос председателя:

— Вы играете с правосудием, обвиняемый, и осмеливаетесь подавать согражданам пример беспорядка, какому даже в наши дни не бывало равного?

Несколько человек поспешили к господину де Вильфору, который сидел, полусогнувшись в кресле, предлагая ему утешение, ободрение и уверения в усердии и сочувствии. Порядок в зале был восстановлен, если не считать того, что несколько человек ещё двигались и перешёптывались друг с другом. Говорили, что какая-то дама только что лишилась чувств; ей поднесли флакон с нюхательной солью, и она пришла в себя. Во время всей этой суматохи Андреа обратил улыбающееся лицо к собранию; затем, опершись одной рукой на дубовую перекладину скамьи подсудимых, в самой изящной позе, какую только можно вообразить, он произнёс:

— Господа, уверяю вас, у меня и в мыслях не было оскорбить суд или напрасно нарушить порядок в присутствии этого почтенного собрания. Меня спрашивают о возрасте — я называю его. Спрашивают, где я родился, — я отвечаю. Спрашивают моё имя — я не могу назвать его, ибо родители меня бросили. Но хотя я не могу назвать собственного имени, не имея такового, я могу назвать имя моего отца. Итак, повторяю, моего отца зовут господин де Вильфор, и я готов это доказать.

В повадке молодого человека была такая сила, такая убеждённость и такая искренность, что смятение стихло. Все взоры на мгновение обратились к прокурору, который сидел недвижимо, словно удар молнии превратил его в мертвеца.

— Господа, — сказал Андреа, повелевая тишиной голосом и видом своим, — я обязан представить вам доказательства и объяснения того, что сказал.

— Но, — сказал раздражённый председатель, — вы называли себя Бенедетто, объявляли себя сиротой и утверждали, что родом с Корсики.

— Я говорил всё, что мне было угодно, дабы торжественное признание, только что мною сделанное, не оказалось утаённым, что иначе непременно бы случилось. Теперь я повторяю, что родился в Отейле в ночь на двадцать седьмое сентября тысяча восемьсот семнадцатого года и что я сын прокурора, господина де Вильфора. Желаете ли вы подробностей? Я представлю их. Я родился в доме номер двадцать восемь по улице Фонтен, в комнате, обитой красным штофом; отец взял меня на руки, сказав моей матери, что я мёртв, завернул меня в пелёнку, помеченную буквами «Н» и «В», и отнёс в сад, где похоронил меня заживо.

Дрожь пробежала по собранию, когда все увидели, что уверенность подсудимого возрастает соразмерно ужасу господина де Вильфора.

— Но как вы узнали все эти подробности? — спросил председатель.

— Я расскажу вам, господин председатель. Человек, поклявшийся отомстить моему отцу и давно подстерегавший случай его убить, той ночью проник в сад, где отец меня хоронил. Он затаился в кустах; он видел, как отец зарыл что-то в землю, и нанёс ему удар кинжалом; затем, полагая, что закопанное содержит какое-нибудь сокровище, он разрыл землю и нашёл меня ещё живым. Этот человек отнёс меня в приют для подкидышей, где я был записан под номером тридцать семь. Три месяца спустя некая женщина проделала путь из Рольяно в Париж, чтобы забрать меня, и, объявив меня своим сыном, увезла с собой. Так, видите ли, родившись в Париже, я был воспитан на Корсике.

Настало мгновение тишины, во время которого зал можно было счесть пустым — столь глубоко было безмолвие.

— Продолжайте, — сказал председатель.

— Разумеется, я мог бы жить счастливо среди этих добрых людей, обожавших меня, но моя порочная натура взяла верх над добродетелями, которые моя приёмная мать старалась вложить в моё сердце. Я всё более коснел во зле, покуда не совершил преступления. Однажды, когда я проклинал Провидение за то, что оно создало меня столь злым и обрекло на такую участь, мой приёмный отец сказал мне: «Не богохульствуй, несчастное дитя, вина эта — твоего отца, а не твоя; отца, который обрёк тебя на ад, если бы ты умер, и на нищету, если бы чудом остался жив». С тех пор я перестал богохульствовать, но проклинал моего отца. Вот почему я произнёс слова, за которые вы меня порицаете; вот почему я наполнил всё это собрание ужасом. Если я совершил ещё одно преступление, покарайте меня, но если вы согласитесь, что со дня моего рождения судьба моя была печальна, горька и плачевна, тогда пожалейте меня.

— Но ваша мать? — спросил председатель.

— Моя мать считала меня мёртвым; она не виновна. Я даже не пожелал узнать её имени и не знаю его.

В этот самый миг пронзительный крик, оборвавшийся рыданием, вырвался из середины толпы, окружавшей ту даму, что прежде лишилась чувств и теперь забилась в жестоком припадке. Её вынесли из зала, густая вуаль, скрывавшая её лицо, соскользнула, и в ней узнали госпожу Данглар. Несмотря на расстроенные нервы, звон в ушах и безумие, помрачавшее его рассудок, Вильфор поднялся, заметив её.

— Доказательства, доказательства! — сказал председатель. — Помните, что эта череда ужасов должна быть подкреплена самыми ясными доказательствами.

— Доказательства? — сказал Бенедетто, смеясь. — Вам угодны доказательства?

— Да.

— Что ж, тогда взгляните на господина де Вильфора и после этого просите у меня доказательств.

Все обернулись к прокурору, который, не в силах выдержать всеобщий взгляд, теперь прикованный к нему одному, шатаясь, вышел на середину зала, с растрёпанными волосами и лицом, испещрённым следами ногтей. Всё собрание испустило долгий ропот изумления.

— Отец, — сказал Бенедетто, — от меня требуют доказательств, желаете ли вы, чтобы я их представил?

— Нет, нет, это бесполезно, — пробормотал господин де Вильфор хриплым голосом, — нет, это бесполезно!

— Как бесполезно? — воскликнул председатель. — Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что чувствую невозможность бороться против этого смертоносного бремени, которое меня сокрушает. Господа, я знаю, что я в руках мстящего Бога! Нам не нужны доказательства; всё, что относится к этому молодому человеку, — правда.

Глухое, мрачное молчание, подобное тому, что предшествует какому-нибудь грозному явлению природы, воцарилось в собрании, которое содрогнулось от ужаса.

— Как, господин де Вильфор, — воскликнул председатель, — неужели вы поддаётесь галлюцинации? Неужели вы более не владеете своим рассудком? Это странное, нежданное, ужасное обвинение помутило ваш разум. Придите же в себя, опомнитесь.

Прокурор уронил голову; зубы его стучали, как у человека в жестоком приступе лихорадки, и всё же он был мертвенно-бледен.

— Я в полном обладании всеми своими чувствами, сударь, — сказал он, — страдает лишь моё тело, как вы можете себе представить. Я признаю себя виновным во всём, что предъявил мне этот молодой человек, и с этого часа отдаю себя во власть того прокурора, который меня сменит.

И, произнеся эти слова хриплым, сдавленным голосом, он, шатаясь, направился к двери, которую машинально отворил пристав. Всё собрание онемело от изумления перед разоблачением и признанием, породившими развязку, столь непохожую на ту, какой в течение последних двух недель ожидал весь парижский свет.

— Ну вот, — сказал Бошан, — пусть теперь говорят, что драма неправдоподобна!

— Клянусь честью! — сказал Шато-Рено. — Я бы предпочёл окончить свой путь, как господин де Морсер; пистолетный выстрел кажется просто восхитительным в сравнении с этой развязкой.

— И вдобавок он убивает, — сказал Бошан.

— И подумать только, что мне приходила мысль жениться на его дочери, — сказал Дебрэ. — Хорошо, что она умерла, бедняжка!

— Заседание откладывается, господа, — сказал председатель. — Будет проведено новое следствие, и дело будет рассмотрено в следующую сессию другим магистратом.

Что до Андреа, который был спокоен и интереснее, чем когда-либо, то он покинул зал в сопровождении жандармов, невольно выказывавших ему некоторое почтение.

— Ну, что вы думаете об этом, любезнейший? — спросил Дебрэ у пристава, суя ему в руку луидор.

— Будут смягчающие обстоятельства, — ответил тот.