Capítulo 105 de 117

Глава 105. Кладбище Пер-Лашез

Господин де Бовиль и в самом деле повстречал похоронную процессию, увозившую Валентину к её последнему земному пристанищу. Погода стояла хмурая и ненастная, холодный ветер срывал с ветвей последние жёлтые листья и разметал их над толпой, заполнившей бульвары. Господин де Вильфор, истинный парижанин, считал, что лишь кладбище Пер-Лашез достойно принять останки парижской семьи; только там его усопшие могли покоиться в подобающем окружении. Оттого он и приобрёл склеп, который вскоре стал заполняться членами его рода. На фронтоне памятника значилось: «Семейства Сен-Меран и Вильфор» — таково было последнее желание, высказанное бедной Рене, матерью Валентины. И вот пышная процессия двинулась к Пер-Лашезу из предместья Сент-Оноре. Пересекши Париж, она прошла через предместье Тампль, затем, свернув с внешних бульваров, достигла кладбища. Более пятидесяти собственных экипажей следовало за двадцатью траурными каретами, а позади них к процессии присоединилось более пятисот человек, шедших пешком.

Эти последние были все той молодёжью, которую смерть Валентины поразила как удар грома и которая, невзирая на сырой холод осенней поры, не могла не отдать последнюю дань памяти прекрасной, чистой и очаровательной девушке, так безвременно скошенной в самом цвету юности.

Едва процессия оставила Париж, как показался экипаж, запряжённый четвёркой лошадей, мчавшийся во весь опор и вдруг резко остановившийся; в нём сидел Монте Кристо. Граф вышел из кареты и смешался с толпой, шедшей пешком. Шато-Рено заметил его и, немедленно спрыгнув со своего купе, присоединился к нему; то же самое сделал и Бошан.

Граф пристально всматривался в каждый просвет в толпе; было очевидно, что он кого-то высматривает, но поиски его окончились разочарованием.

— Где Моррель? — спросил он. — Не знает ли кто-нибудь из вас, господа, где он?

— Мы уже задавали себе этот вопрос, — ответил Шато-Рено, — ибо никто из нас его не видел.

Граф умолк, но продолжал озираться по сторонам. Наконец они прибыли на кладбище. Проницательный взор Монте Кристо скользнул по купам кустов и деревьев и вскоре избавил его от всякой тревоги: увидев тень, скользнувшую меж тисов, Монте Кристо узнал того, кого искал.

В этой великолепной столице одни похороны обыкновенно весьма схожи с другими. По длинным белым аллеям рассеяны чёрные фигуры; безмолвие земли и небес нарушает лишь треск ломающихся ветвей живой изгороди, насаженной вокруг памятников; затем следует унылое пение священников, к которому порой примешивается тоскливое рыдание, вырывающееся у какой-нибудь женщины, укрытой за грудой цветов.

Тень, которую приметил Монте Кристо, стремительно проскользнула за гробницей Абеляра и Элоизы, встала подле голов лошадей, впряжённых в катафалк, и, следуя за служителями похоронного бюро, дошла вместе с ними до места, назначенного для погребения. Внимание каждого было чем-то занято. Монте Кристо не видел ничего, кроме этой тени, которой никто более не замечал. Дважды граф покидал ряды, желая убедиться, не спрятано ли у того, кто занимал его мысли, под одеждой какое-нибудь оружие. Когда процессия остановилась, в этой тени узнали Морреля: застегнув сюртук до самого горла, с помертвевшим лицом, судорожно сминая в пальцах шляпу, он прислонился к дереву, стоявшему на возвышении, откуда открывался вид на мавзолей, так что ни одна подробность погребения не могла ускользнуть от его глаз.

Всё шло обычным порядком. Несколько человек, менее всех тронутых происходящим, произнесли речи: одни оплакивали эту преждевременную кончину, другие пространно рассуждали о горе отца, а один весьма изобретательный оратор упомянул о том, что Валентина некогда испросила у отца помилования для преступников, над которыми уже готова была опуститься карающая длань правосудия, — покуда наконец не истощили весь свой запас метафор и скорбных речений, изощрённых вариаций на строфы Малерба к Дюперье.

Монте Кристо не слышал и не видел ничего, вернее, видел лишь одного Морреля, чьё спокойствие производило пугающее впечатление на тех, кто знал, что творилось в его сердце.

— Взгляните, — сказал Бошан, указывая Дебрэ на Морреля. — Что он там делает наверху? — И они привлекли к нему внимание Шато-Рено.

— Как он бледен! — произнёс Шато-Рено, содрогнувшись.

— Он озяб, — сказал Дебрэ.

— Вовсе нет, — медленно возразил Шато-Рено. — По-моему, он сильно взволнован. Он очень впечатлителен.

— Полноте, — сказал Дебрэ. — Он ведь едва знал мадемуазель де Вильфор; вы же сами это говорили.

— Правда. И всё же я помню, что он три раза танцевал с ней у госпожи де Морсер. Помните тот бал, граф, где вы произвели такое впечатление?

— Нет, не помню, — ответил Монте Кристо, даже не сознавая, о чём и с кем он говорит, — так поглощён он был наблюдением за Моррелем, который от волнения затаил дыхание.

— Речь окончена; прощайте, господа, — бесцеремонно бросил граф.

И он исчез, так что никто не заметил, куда он направился.

Когда похороны завершились, приглашённые вернулись в Париж. Шато-Рено на мгновение поискал глазами Морреля; но пока все следили за отъездом графа, Моррель покинул своё место, и Шато-Рено, не найдя его, присоединился к Дебрэ и Бошану.

Монте Кристо укрылся за большой гробницей и стал поджидать Морреля, который мало-помалу приближался к склепу, теперь покинутому зрителями и рабочими. Моррель окинул взглядом всё вокруг, но, прежде чем взор его достиг места, где стоял Монте Кристо, тот успел подступить ещё ближе, оставаясь незамеченным. Молодой человек опустился на колени. Граф, вытянув шею и сверкая глазами, застыл, готовый броситься на Морреля при первой же надобности. Моррель склонял голову всё ниже, пока не коснулся ею камня, затем, ухватившись обеими руками за решётку, прошептал:

— О Валентина!

Сердце графа пронзили эти два слова; он сделал шаг вперёд и, коснувшись плеча молодого человека, сказал:

— Я искал вас, друг мой.

Монте Кристо ожидал вспышки отчаяния, но обманулся, ибо Моррель, обернувшись, спокойно произнёс:

— Как видите, я молился.

Испытующий взгляд графа обшарил молодого человека с головы до ног. После этого он, казалось, немного успокоился.

— Не отвезти ли вас обратно в Париж? — спросил он.

— Нет, благодарю вас.

— Не угодно ли вам чего-нибудь?

— Оставьте меня молиться.

Граф удалился без возражений, но лишь затем, чтобы занять место, откуда мог следить за каждым движением Морреля, который наконец поднялся, отряхнул пыль с колен и направился к Парижу, ни разу не оглянувшись. Он медленно пошёл вниз по улице де ла Рокет. Граф, отпустив свою карету, следовал за ним шагах в ста позади. Максимилиан перешёл канал и вступил на улицу Мелэ по бульварам.

Через пять минут после того, как за вошедшим Моррелем затворилась дверь, она снова отворилась перед графом. Жюли стояла у входа в сад, где внимательно наблюдала за Пенелоном, который, с рвением отдавшись своему занятию садовника, усердно прививал бенгальские розы.

— Ах, граф! — воскликнула она с той радостью, какую выказывал каждый член семьи всякий раз, когда он навещал улицу Мелэ.

— Максимилиан только что вернулся, не так ли, сударыня? — спросил граф.

— Да, кажется, я видела, как он прошёл; но прошу вас, позовите Эмманюэля.

— Простите, сударыня, но мне нужно сию же минуту подняться в комнату Максимилиана, — ответил Монте Кристо. — Мне надо сказать ему нечто чрезвычайно важное.

— Что ж, ступайте, — сказала она с очаровательной улыбкой, провожавшей его до тех пор, пока он не скрылся.

Монте Кристо стремительно взбежал по лестнице, что вела с нижнего этажа в комнату Максимилиана; достигнув площадки, он напряжённо прислушался, но всё было тихо. Как во многих старинных домах, занятых одной семьёй, дверь комнаты была застеклена; но она была заперта, Максимилиан затворился, и разглядеть, что происходит внутри, было невозможно, ибо за стеклом висела красная занавеска. Тревога графа выдавала себя ярким румянцем, редко появлявшимся на лице этого невозмутимого человека.

— Что же мне делать! — вырвалось у него, и он на мгновение задумался. — Позвонить? Нет, звук колокольчика, возвещающий о посетителе, лишь ускорит решимость человека в положении Максимилиана, и тогда за звонком последовал бы звук куда более громкий.

Монте Кристо задрожал всем телом и, словно приняв решение с быстротой молнии, ударил локтем по одному из стёкол; стекло разлетелось вдребезги, и, отдёрнув занавеску, он увидел Морреля, который писал за своим столом и вскочил с места при звоне разбитого окна.

— Тысяча извинений, — сказал граф, — ничего не случилось, я лишь поскользнулся и высадил локтем одно из ваших стёкол. Раз уж оно разбито, я воспользуюсь этим, чтобы войти к вам; не беспокойтесь, не беспокойтесь!

И, просунув руку в разбитое стекло, граф отворил дверь. Моррель, явно смущённый, вышел навстречу Монте Кристо не столько затем, чтобы принять его, сколько чтобы преградить ему путь.

— Ma foi, — сказал Монте Кристо, потирая локоть, — это всё вина вашего слуги; ваши лестницы так натёрты, что ходить по ним всё равно что по стеклу.

— Вы ушиблись, сударь? — холодно спросил Моррель.

— Кажется, нет. Но что вы тут делаете? Вы писали.

— Я?

— У вас пальцы в чернилах.

— Ах да, верно, я писал. Случается со мной иной раз, хоть я и военный.

Монте Кристо прошёл в комнату; Максимилиану пришлось его пропустить, но он последовал за ним.

— Вы писали? — сказал Монте Кристо, пронизывая его взглядом.

— Я уже имел честь сказать вам, что писал, — ответил Моррель.

Граф огляделся вокруг.

— Пистолеты лежат подле вашего стола, — сказал Монте Кристо, указывая пальцем на пистолеты, лежавшие на столе.

— Я собираюсь отправиться в путешествие, — надменно ответил Моррель.

— Друг мой! — воскликнул Монте Кристо с изысканной нежностью.

— Сударь?

— Друг мой, дорогой Максимилиан, не принимайте поспешного решения, заклинаю вас.

— Я принимаю поспешное решение? — сказал Моррель, пожимая плечами. — Разве есть что-либо необычайное в путешествии?

— Максимилиан, — сказал граф, — сбросим оба маску, которую мы надели. Вы не обманете меня своим напускным спокойствием, как и я не введу вас в заблуждение своей пустой заботливостью. Вы ведь понимаете, не правда ли, что, поступив так, как я поступил, разбив это стекло, вторгшись в уединение друга, — вы понимаете, что, сделав всё это, я должен был быть движим настоящей тревогой, а вернее, страшной уверенностью. Моррель, вы намерены покончить с собой!

— Помилуйте, граф, — сказал Моррель, вздрогнув. — Что взбрело вам в голову?

— Я говорю вам, что вы намерены покончить с собой, — продолжал граф, — и вот доказательство моих слов. — И, подойдя к столу, он снял лист бумаги, которым Моррель прикрыл начатое письмо, и взял письмо в руки.

Моррель кинулся вырвать его, но Монте Кристо, разгадав его намерение, схватил его за запястье своей железной хваткой.

— Вы хотите покончить с собой, — сказал граф, — вы это написали.

— Что ж, — сказал Моррель, сменяя выражение спокойствия на выражение ярости, — что ж, и если я действительно намерен обратить этот пистолет против себя, кто мне помешает, кто дерзнёт мне помешать? Все мои надежды разбиты, сердце моё разбито, жизнь моя — бремя, всё вокруг меня печально и мрачно; земля мне опостылела, а людские голоса терзают меня. Дать мне умереть — милосердие, ибо, если я останусь жить, я лишусь рассудка и сойду с ума. Когда, сударь, я говорю вам всё это со слезами сердечной муки, можете ли вы ответить, что я не прав, можете ли вы помешать мне положить конец моему жалкому существованию? Скажите, сударь, достало бы у вас духу это сделать?

— Да, Моррель, — сказал Монте Кристо со спокойствием, странно противоречившим возбуждению молодого человека, — да, я сделал бы это.

— Вы? — воскликнул Моррель с возрастающим гневом и укором. — Вы, обманувший меня ложными надеждами, вы, ободрявший и утешавший меня пустыми обещаниями, тогда как я мог бы, если не спасти её, то хотя бы увидеть, как она умирает у меня на руках! Вы, притворяющийся, будто постигли всё, даже сокровенные источники знания, вы, разыгрывающий роль ангела-хранителя на земле и не сумевший даже отыскать противоядие от яда, поднесённого юной девушке! Ах, сударь, право, вы внушили бы мне жалость, не будь вы столь ненавистны в моих глазах.

— Моррель…

— Да, вы велите мне сбросить маску — что ж, я сброшу её, будьте покойны! Когда вы заговорили со мной на кладбище, я ответил вам — сердце моё смягчилось; когда вы явились сюда, я впустил вас. Но раз уж вы злоупотребляете моим доверием, раз вы измыслили новую пытку, когда я полагал, что исчерпал их все, — так знайте же, граф Монте Кристо, мнимый мой благодетель, знайте же, граф Монте Кристо, всеобщий покровитель, будьте покойны: вы станете свидетелем смерти вашего друга! — И Моррель с безумным смехом снова бросился к пистолетам.

— А я снова повторяю: вы не совершите самоубийства.

— Так помешайте же мне! — ответил Моррель с новым усилием, которое, как и первое, не вырвало его из железной хватки графа.

— Я вам помешаю.

— Да кто же вы такой, чтобы присваивать себе это тираническое право над свободными и разумными существами?

— Кто я такой? — повторил Монте Кристо. — Слушайте: я единственный на свете человек, имеющий право сказать вам: «Моррель, сын твоего отца не умрёт сегодня!» — И Монте Кристо, с выражением величия и возвышенности, скрестив руки на груди, шагнул к молодому человеку, который, невольно покорённый повелительным видом этого человека, отступил на шаг.

— Зачем вы говорите о моём отце? — пролепетал он. — Зачем примешиваете воспоминание о нём к сегодняшним делам?

— Затем, что я тот, кто спас жизнь вашему отцу, когда он хотел покончить с собой, как вы сегодня, — затем, что я тот, кто послал кошелёк вашей юной сестре и «Фараон» старику Моррелю, — затем, что я Эдмон Дантес, который качал вас, ребёнка, на своих коленях.

Моррель отступил ещё на шаг, шатаясь, задыхаясь, сражённый; затем все силы оставили его, и он рухнул к ногам Монте Кристо. И вдруг его благородная натура пережила полный и внезапный переворот; он поднялся, бросился вон из комнаты, к лестнице, восклицая изо всех сил:

— Жюли, Жюли! Эмманюэль, Эмманюэль!

Монте Кристо тоже попытался выйти, но Максимилиан скорее умер бы, чем выпустил ручку двери, которую он захлопнул за спиной графа. Жюли, Эмманюэль и несколько слуг в тревоге прибежали на крики Максимилиана. Моррель схватил их за руки и, распахнув дверь, воскликнул голосом, сдавленным рыданиями:

— На колени, на колени! Это наш благодетель, спаситель нашего отца! Это…

Он хотел прибавить «Эдмон Дантес», но граф схватил его за руку и не дал договорить.

Жюли бросилась в объятия графа; Эмманюэль обнял его, как ангела-хранителя; Моррель снова упал на колени и ударился лбом о пол. И тогда этот человек с железным сердцем почувствовал, как грудь его наполняется; словно пламя поднялось от горла к глазам, он склонил голову и заплакал. Некоторое время в комнате слышались лишь рыдания, а фимиам благодарных сердец возносился к небу. Едва оправившись от глубокого волнения, Жюли выбежала из комнаты, спустилась этажом ниже, вбежала в гостиную с детской радостью и приподняла хрустальный колпак, покрывавший кошелёк, дарованный незнакомцем с Мельянской аллеи. Тем временем Эмманюэль прерывающимся голосом говорил графу:

— О граф, как могли вы, столько раз слыша, как мы говорим о нашем неведомом благодетеле, видя, как мы воздаём дань благодарности и обожания его памяти, — как могли вы так долго не открываться нам? О, это было жестоко по отношению к нам и — смею ли сказать? — к вам самому.

— Слушайте, друзья мои, — сказал граф. — Я вправе называть вас так, ибо вот уже одиннадцать лет мы поистине друзья. Раскрытие этой тайны вызвано великим событием, о котором вам никогда не суждено узнать. Я хотел всю жизнь схоронить её в своей груди, но ваш брат Максимилиан вырвал её у меня насилием, в котором, я уверен, он теперь раскаивается.

Затем, обернувшись и увидев, что Моррель, всё ещё на коленях, опустился в кресло, он прибавил вполголоса, многозначительно пожав руку Эмманюэлю:

— Оберегайте его.

— Отчего же? — с удивлением спросил молодой человек.

— Я не могу объясниться, но оберегайте его.

Эмманюэль оглядел комнату и заметил пистолеты; его взгляд остановился на оружии, и он указал на него. Монте Кристо склонил голову. Эмманюэль направился к пистолетам.

— Оставьте их, — сказал Монте Кристо.

Затем, подойдя к Моррелю, он взял его за руку; бурное волнение молодого человека сменилось глубоким оцепенением. Вернулась Жюли, держа в руках шёлковый кошелёк, а по её щекам катились слёзы радости, словно капли росы по розе.

— Вот наша святыня, — сказала она. — И не думайте, что теперь, когда мы знаем нашего благодетеля, она станет нам менее дорога!

— Дитя моё, — сказал Монте Кристо, покраснев, — позвольте мне взять этот кошелёк обратно. Теперь, когда вы знаете моё лицо, я хочу, чтобы обо мне помнили лишь по той привязанности, которую вы, надеюсь, мне подарите.

— О нет, нет, — сказала Жюли, прижимая кошелёк к сердцу, — умоляю вас, не забирайте его, ибо в некий несчастный день вы покинете нас, не так ли?

— Вы верно угадали, сударыня, — ответил Монте Кристо, улыбаясь. — Через неделю я покину эту страну, где столько людей, заслуживающих небесной кары, жили счастливо, покуда мой отец погибал от голода и горя.

Объявляя о своём отъезде, граф не сводил глаз с Морреля и заметил, что слова «я покину эту страну» не смогли вывести того из оцепенения. И тогда он понял, что ему предстоит ещё одна борьба со скорбью друга, и, взяв руки Эмманюэля и Жюли, которые он сжал в своих, произнёс с мягкой отеческой властностью:

— Добрые друзья мои, оставьте меня наедине с Максимилианом.

Жюли увидела в этом возможность унести свою драгоценную святыню, о которой Монте Кристо позабыл. Она увлекла мужа к двери.

— Оставим их, — сказала она.

Граф остался наедине с Моррелем, который стоял неподвижно, как статуя.

— Ну что же, — сказал Монте Кристо, коснувшись пальцем его плеча, — снова ли вы человек, Максимилиан?

— Да, ибо я вновь начинаю страдать.

Граф нахмурился, словно в мрачной нерешимости.

— Максимилиан, Максимилиан, — сказал он, — мысли, которым вы предаётесь, недостойны христианина.

— О, не бойтесь, друг мой, — сказал Моррель, подняв голову и с кроткой улыбкой глядя на графа. — Я больше не покушусь на свою жизнь.

— Значит, довольно с нас пистолетов, довольно отчаяния?

— Да; я нашёл от своего горя средство лучше пули или ножа.

— Бедняга, что же это за средство?

— Моё горе само убьёт меня.

— Друг мой, — сказал Монте Кристо с выражением печали, равной его собственной, — выслушайте меня. Однажды, в минуту отчаяния, подобного вашему, — ибо оно привело меня к такому же решению, — я тоже хотел убить себя; однажды ваш отец, столь же отчаявшийся, тоже хотел убить себя. Если бы кто-нибудь сказал вашему отцу в тот миг, когда он подносил пистолет к виску, — если бы кто-нибудь сказал мне, когда я в своей темнице отталкивал пищу, к которой не притрагивался три дня, — если бы кто-нибудь сказал тогда любому из нас: «Живи — придёт день, когда ты будешь счастлив и благословишь жизнь!» — чей бы голос это ни произнёс, мы выслушали бы его с недоверчивой улыбкой или с мукой неверия, — и, однако, сколько раз ваш отец благословлял жизнь, обнимая вас, сколько раз я сам…

— Ах, — воскликнул Моррель, перебивая графа, — вы лишь потеряли свободу, мой отец лишь потерял состояние, а я потерял Валентину.

— Взгляните на меня, — сказал Монте Кристо с тем выражением, которое порой делало его таким красноречивым и убедительным. — Взгляните на меня. В моих глазах нет слёз, в жилах моих нет лихорадки, и всё же я вижу, что вы страдаете, — вы, Максимилиан, которого я люблю, как родного сына. Так неужели это не говорит вам, что в скорби, как и в жизни, всегда есть нечто, чего можно ожидать впереди? И если я умоляю, если я приказываю вам жить, Моррель, то лишь в убеждении, что однажды вы поблагодарите меня за то, что я сохранил вам жизнь.

— О небо, — сказал молодой человек, — о небо, что вы такое говорите, граф? Берегитесь. Но, быть может, вы никогда не любили!

— Дитя! — ответил граф.

— Я хочу сказать — так, как люблю я. Видите ли, я стал солдатом, едва достигнув зрелости. Мне минуло двадцать девять лет, а я ещё не любил, ибо ни одно из чувств, испытанных мною прежде, не заслуживает имени любви. И вот в двадцать девять лет я увидел Валентину; два года я люблю её, два года я читаю в её сердце, как в книге, все добродетели дочери и жены. Граф, обладать Валентиной было бы счастьем слишком бесконечным, слишком упоительным, слишком полным, слишком божественным для этого мира, коль скоро оно отнято у меня; но без Валентины земля пуста.

— Я велел вам надеяться, — сказал граф.

— Тогда берегитесь, повторяю, ибо вы стремитесь убедить меня, и, если вам это удастся, я лишусь рассудка, ибо начну надеяться, что снова увижу Валентину.

Граф улыбнулся.

— Друг мой, отец мой, — сказал Моррель в волнении, — берегитесь, повторяю ещё раз, ибо власть, которую вы имеете надо мной, пугает меня. Взвешивайте свои слова, прежде чем говорить, ибо глаза мои уже засветились, а сердце сильно забилось; будьте осторожны, или вы заставите меня поверить в сверхъестественные силы. Я повинуюсь вам, даже если бы вы повелели мне вызвать мёртвых или пойти по воде.

— Надейтесь, друг мой, — повторил граф.

— Ах, — сказал Моррель, падая с высоты волнения в бездну отчаяния, — ах, вы играете со мной, как те добрые, вернее, себялюбивые матери, что убаюкивают детей сладкими речами, потому что крик их надоел им. Нет, друг мой, напрасно я предостерегал вас; не бойтесь, я схороню своё горе так глубоко в сердце, так скрою его, что вам даже не захочется мне сострадать. Прощайте, друг мой, прощайте!

— Напротив, — сказал граф, — отныне вы будете жить со мной, вы не покинете меня, и через неделю мы оставим Францию позади.

— И вы всё ещё велите мне надеяться?

— Я велю вам надеяться, ибо у меня есть средство исцелить вас.

— Граф, вы делаете меня ещё печальнее прежнего, если это только возможно. Вы полагаете, что этот удар причинил обыкновенное горе, и хотите излечить его обыкновенным средством — переменою мест.

И Моррель опустил голову с презрительным недоверием.

— Что же мне ещё сказать? — спросил Монте Кристо. — Я уверен в средстве, которое предлагаю, и прошу лишь позволить мне убедить вас в его действенности.

— Граф, вы продлеваете мою агонию.

— Итак, — сказал граф, — ваш малодушный дух не окажет мне даже той малости, о которой я прошу? Полноте — знаете ли вы, на что способен граф Монте Кристо? Знаете ли, что он держит земные существа в своей власти? Более того — что он способен почти сотворить чудо? Так подождите же чуда, которое я надеюсь свершить, или…

— Или? — повторил Моррель.

— Или берегитесь, Моррель, как бы мне не назвать вас неблагодарным.

— Сжальтесь надо мной, граф!

— Я так жалею вас, Максимилиан, что — слушайте меня внимательно — если я не исцелю вас через месяц, день в день, час в час, запомните мои слова, Моррель, я положу перед вами заряженные пистолеты и чашу с самым смертоносным итальянским ядом — ядом более верным и быстрым, чем тот, что убил Валентину.

— Вы обещаете мне это?

— Да; ибо я человек и страдал, как вы, и тоже помышлял о самоубийстве; более того, с тех пор как несчастье оставило меня, я не раз жаждал блаженства вечного сна.

— Но верно ли, что вы обещаете мне это? — спросил Моррель, опьянённый.

— Я не только обещаю, но и клянусь! — сказал Монте Кристо, протягивая руку.

— Итак, через месяц, вашей честью, если я не буду утешен, вы позволите мне взять мою жизнь в собственные руки, и, что бы ни случилось, вы не назовёте меня неблагодарным?

— Через месяц, день в день, час в час, и это день священный, Максимилиан. Не знаю, помните ли вы, что нынче пятое сентября; сегодня минуло десять лет с тех пор, как я спас жизнь вашему отцу, который хотел умереть.

Моррель схватил руку графа и поцеловал её; граф позволил ему воздать эту дань, которую тот считал должной.

— Через месяц вы найдёте на столе, за которым мы будем тогда сидеть, добрые пистолеты и восхитительный напиток; но за это вы должны обещать мне не покушаться на свою жизнь до той поры.

— О, я тоже клянусь в этом!

Монте Кристо привлёк молодого человека к себе и некоторое время прижимал его к сердцу.

— А теперь, — сказал он, — с нынешнего дня вы будете жить у меня; вы займёте покои Гайде, и моя дочь будет по крайней мере заменена моим сыном.

— Гайде? — сказал Моррель. — Что же с нею сталось?

— Она уехала минувшей ночью.

— Чтобы покинуть вас?

— Чтобы ждать меня. Так будьте же готовы присоединиться ко мне на Елисейских полях и выведите меня из этого дома так, чтобы никто не видел моего ухода.

Максимилиан склонил голову и повиновался с детской благоговейностью.