Capítulo 102 de 117

Глава 102. Валентина

Ночник всё ещё горел на камине, дожёвывая последние капли масла, что плавали на поверхности воды. Стеклянный колпак лампы отсвечивал красноватым, а пламя, вспыхнув перед тем, как угаснуть, выбрасывало те прощальные всполохи, которые в неодушевлённом предмете так часто сравнивают с судорогами человеческого существа в его последней агонии. Тусклый, унылый свет ложился на постель и на полог, окружавший ложе молодой девушки. Всякий шум на улицах умолк, и тишина была пугающей.

Именно тогда отворилась дверь в комнату Эдуарда, и в зеркале напротив появилось лицо, которое мы уже отмечали прежде; то была госпожа де Вильфор, пришедшая взглянуть на действие приготовленного ею питья. Она остановилась на пороге, с минуту прислушивалась к потрескиванию лампы — единственному звуку в этой пустынной комнате — а затем подошла к столу, чтобы посмотреть, опустел ли стакан Валентины. Он был ещё наполнен примерно на четверть, как мы уже упоминали. Госпожа де Вильфор вылила его содержимое в золу, разворошив её, чтобы жидкость впиталась быстрее; потом тщательно ополоснула стакан, вытерла его платком и поставила обратно на стол.

Если бы кто-нибудь мог заглянуть в комнату в этот миг, он заметил бы, с каким колебанием госпожа де Вильфор приблизилась к постели и пристально посмотрела на Валентину. Слабый свет, глубокое безмолвие, мрачные мысли, навеянные ночным часом, а ещё более — её собственной совестью, — всё это вместе рождало чувство страха; отравительница ужаснулась, созерцая дело рук своих.

Наконец она собралась с духом, отдёрнула полог и, склонившись над подушкой, впилась взглядом в Валентину. Молодая девушка более не дышала, ни единого дыхания не вырывалось сквозь полусомкнутые зубы; побелевшие губы уже не дрожали — глаза застлала синеватая дымка, а длинные чёрные ресницы покоились на щеке, белой, как воск. Госпожа де Вильфор всматривалась в это лицо, столь выразительное даже в своей неподвижности; потом она осмелилась приподнять покрывало и прижать руку к сердцу девушки. Оно было холодным и недвижным. Она чувствовала биение лишь в собственных пальцах и, содрогнувшись, отдёрнула руку. Одна рука свешивалась с постели; от плеча до локтя она была словно изваяна по образцу «Граций» Жермена Пилона, но предплечье, казалось, было слегка искривлено судорогой, а кисть, столь тонко очерченная, лежала с застывшими растопыренными пальцами на раме кровати. И ногти уже отливали синевой.

У госпожи де Вильфор не осталось более сомнений; всё было кончено — она довершила последнее страшное дело, которое ей надлежало совершить. В комнате ей больше нечего было делать, и отравительница удалилась крадучись, словно боясь услышать звук собственных шагов; но, отступая, она всё ещё придерживала полог, во власти той неодолимой притягательности, какую всегда таит в себе картина смерти, покуда та остаётся лишь загадочной и не внушает отвращения.

Минуты бежали; госпожа де Вильфор не могла выпустить из рук полог, который держала, точно погребальный покров, над изголовьем Валентины. Она забылась в раздумье, а раздумье преступления — это раскаяние.

Как раз в это мгновение лампа снова вспыхнула; звук испугал госпожу де Вильфор, она вздрогнула и уронила полог. Тотчас же свет погас, и комната погрузилась в жуткую тьму, а часы в ту самую минуту пробили половину пятого.

Обессиленная волнением, отравительница на ощупь добралась до двери и, изнемогая от страха, достигла своей комнаты. Мрак длился ещё два часа; затем мало-помалу холодный свет пробрался сквозь венецианские жалюзи и наконец озарил предметы в комнате.

Около этого времени на лестнице послышался кашель сиделки, и женщина вошла в комнату с чашкой в руке. Взгляду отца или возлюбленного одного мгновения хватило бы, чтобы понять, в каком состоянии Валентина; но этой наёмнице казалось, будто Валентина всего лишь спит.

— Хорошо, — воскликнула она, подходя к столу, — она выпила часть своего питья; стакан почти пуст.

Затем она подошла к камину и развела огонь, и, хотя только что поднялась с постели, не устояла перед соблазном, который сулил ей сон Валентины, а потому опустилась в кресло, чтобы урвать ещё немного отдыха. Часы, пробившие восемь, разбудили её. Изумлённая столь долгим сном больной и испуганная тем, что рука по-прежнему свисает с постели, она подошла к Валентине и впервые заметила побелевшие губы. Она попыталась уложить руку обратно, но та поддавалась с той ужасающей окоченелостью, которая не может обмануть сиделку. Она пронзительно вскрикнула; затем, бросившись к двери, завопила:

— На помощь, на помощь!

— Что случилось? — спросил г-н д'Авриньи у подножия лестницы, ибо это был час, в который он обыкновенно навещал больную.

— Что там такое? — спросил Вильфор, выбегая из своей комнаты. — Доктор, вы слышите, зовут на помощь?

— Да, да; поспешим наверх; это в комнате Валентины.

Но, прежде чем доктор и отец успели добраться до комнаты, туда вошли слуги, находившиеся на том же этаже, и, увидев Валентину, бледную и недвижную на своей постели, они воздели руки к небу и застыли, точно поражённые громом.

— Позовите госпожу де Вильфор!.. Разбудите госпожу де Вильфор! — кричал прокурор с порога своей комнаты, которую, видимо, едва решался покинуть. Но, вместо того чтобы повиноваться ему, слуги не сводили глаз с г-на д'Авриньи, который подбежал к Валентине и приподнял её на руках.

— Как?.. И эта тоже? — воскликнул он. — О, где же будет конец?

Вильфор ворвался в комнату.

— Что вы говорите, доктор? — воскликнул он, воздевая руки к небу.

— Я говорю, что Валентина мертва! — ответил д'Авриньи голосом, ужасным в своём торжественном спокойствии.

Г-н де Вильфор пошатнулся и уткнулся лицом в постель. При восклицании доктора и вопле отца все слуги разбежались, бормоча проклятия; слышно было, как они мчатся вниз по лестнице и по длинным коридорам, потом раздался топот во дворе, а после всё стихло; все они до единого покинули проклятый дом.

Как раз в это мгновение госпожа де Вильфор, набрасывая на себя пеньюар, откинула драпировку и на миг застыла неподвижно, словно вопрошая тех, кто был в комнате, силясь при этом выжать из себя несколько непокорных слёз. Внезапно она шагнула, вернее — бросилась с распростёртыми руками к столу. Она увидела, как д'Авриньи с любопытством разглядывает стакан, который, она была уверена, опорожнила ночью. Теперь он был налит на треть, ровно так, как и в ту минуту, когда она выплеснула содержимое в золу. Призрак Валентины, восставший перед отравительницей, ужаснул бы её меньше. Это и в самом деле был тот же цвет, что у зелья, которое она налила в стакан и которое выпила Валентина; это и в самом деле был яд, который не мог обмануть г-на д'Авриньи и который он теперь так пристально рассматривал; несомненно, то было чудо небесное — что, несмотря на все её предосторожности, остался какой-то след, какая-то улика, способная раскрыть преступление.

Пока госпожа де Вильфор стояла, прикованная к месту, точно статуя ужаса, а Вильфор, спрятав голову в постели, ничего не видел вокруг, д'Авриньи подошёл к окну, чтобы лучше рассмотреть содержимое стакана, и, обмакнув в него кончик пальца, попробовал жидкость.

— А! — воскликнул он. — Теперь пущен в ход уже не бруцин; посмотрим, что это такое!

Затем он подбежал к одному из шкафов в комнате Валентины, обращённому в аптечный ларь, и, вынув из серебряного футляра маленький пузырёк с азотной кислотой, капнул немного в жидкость, которая тотчас же окрасилась в кроваво-красный цвет.

— А! — воскликнул д'Авриньи голосом, в котором ужас судьи, срывающего покров с истины, смешался с восторгом учёного, совершающего открытие.

Госпожа де Вильфор была сражена; глаза её сначала сверкнули, а потом подёрнулись пеленой, она, пошатываясь, добрела до двери и скрылась. Тотчас же вдалеке послышался глухой звук грузного тела, рухнувшего наземь, но никто не обратил на это внимания; сиделка была поглощена наблюдением за химическим опытом, а Вильфор всё ещё был во власти горя. Один лишь г-н д'Авриньи проводил госпожу де Вильфор глазами и следил за её торопливым бегством. Он приподнял драпировку у входа в комнату Эдуарда, и, когда взгляд его достиг покоев госпожи де Вильфор, он увидел её распростёртой без чувств на полу.

— Ступайте на помощь госпоже де Вильфор, — сказал он сиделке. — Госпоже де Вильфор дурно.

— Но мадемуазель де Вильфор... — пролепетала сиделка.

— Мадемуазель де Вильфор более не нуждается в помощи, — сказал д'Авриньи, — ибо она мертва.

— Мертва... мертва! — простонал Вильфор в приступе горя, тем более страшного, что чувство это было внове для железного сердца этого человека.

— Мертва! — повторил третий голос. — Кто сказал, что Валентина мертва?

Оба мужчины обернулись и увидели Морреля, стоявшего в дверях, бледного и объятого ужасом. Вот что произошло. В обычный час Моррель явился к маленькой двери, ведущей в комнату Нуартье. Вопреки обыкновению, дверь была отворена, и, не имея нужды звонить, он вошёл. С минуту он подождал в передней и кликнул слугу, чтобы тот проводил его к г-ну Нуартье; но никто не отозвался, ибо слуги, как мы знаем, покинули дом. У Морреля не было особых причин для тревоги; Монте-Кристо обещал ему, что Валентина будет жить, а до сих пор он всегда держал своё слово. Каждую ночь граф сообщал ему вести, которые на следующее утро подтверждал Нуартье. И всё же это необычайное молчание показалось ему странным, и он окликнул слугу во второй и в третий раз; но ответа так и не было. Тогда он решил подняться. Комната Нуартье была отворена, как и все прочие. Первое, что он увидел, был старик, сидевший в своём кресле на обычном месте, но глаза его выражали тревогу, которую подтверждала бледность, разлившаяся по его чертам.

— Как вы себя чувствуете, сударь? — спросил Моррель с замиранием сердца.

— Хорошо, — ответил старик, смежив веки; но весь его вид выдавал возраставшее беспокойство.

— Вы озабочены, сударь, — продолжал Моррель, — вам что-то нужно; не позвать ли мне кого-нибудь из слуг?

— Да, — ответил Нуартье.

Моррель дёрнул за шнурок звонка, но, хотя едва не оборвал его, никто не отозвался. Он обернулся к Нуартье; бледность и мука, отражавшиеся на его лице, с каждым мгновением возрастали.

— О! — воскликнул Моррель. — Почему они не идут? Разве в доме кто-нибудь болен? — Глаза Нуартье, казалось, готовы были выскочить из орбит. — Что случилось? Вы пугаете меня. Валентина? Валентина?

— Да, да, — подал знак Нуартье.

Максимилиан хотел что-то сказать, но не смог вымолвить ни слова; он пошатнулся и оперся о панель стены. Затем он указал на дверь.

— Да, да, да! — продолжал старик.

Максимилиан кинулся вверх по маленькой лесенке, а глаза Нуартье, казалось, говорили: «Скорее, скорее!»

В одну минуту молодой человек промчался через несколько комнат и наконец достиг комнаты Валентины.

Не было нужды толкать дверь — она была распахнута настежь. Единственным звуком, который он услышал, было рыдание. Как сквозь туман, он увидел чёрную фигуру, стоявшую на коленях и утонувшую в беспорядочной груде белых тканей. Страшный ужас пронзил его. И вот тогда он услышал голос, воскликнувший: «Валентина мертва!» — и другой голос, который, точно эхо, повторил:

— Мертва... мертва!