Capítulo 36 de 38

ГЛАВА XXXVI

Настал день. Я поднялась с рассветом. Час или два я провозилась, приводя в порядок свои вещи в комнате, в ящиках и в шкафу, — раскладывая всё так, как мне хотелось бы оставить их на время недолгой отлучки. Тем временем я услышала, как Сент-Джон вышел из своей комнаты. Он остановился у моей двери — я испугалась, что он постучит; но нет: под дверь была просунута полоска бумаги. Я подняла её. На ней стояли такие слова:

«Вчера вечером вы покинули меня слишком внезапно. Останься вы ещё хоть немного, вы возложили бы руку на крест христианина и на венец ангела. Я жду вашего ясного решения, когда вернусь через две недели. А пока бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение: дух, я верю, бодр, но плоть, я вижу, немощна. Я буду молиться о вас всякий час. — Ваш, СЕНТ-ДЖОН».

«Мой дух, — ответила я про себя, — готов совершать то, что праведно; а плоть моя, надеюсь, достаточно крепка, чтобы исполнить волю Небес, когда эта воля станет мне ясно ведома. Во всяком случае, она достаточно крепка, чтобы искать — допытываться — нащупать выход из этого облака сомнений и обрести ясный день уверенности».

Было первое июня; однако утро выдалось пасмурным и зябким: дождь часто стучал в моё окно. Я услышала, как отворилась парадная дверь и Сент-Джон вышел. Взглянув в окно, я увидела, как он пересекает сад. Он направился по туманным вересковым пустошам в сторону Уиткросса — там он встретит дилижанс.

«Через несколько часов я последую за вами по той же дороге, кузен, — подумала я. — Мне тоже надо встретить дилижанс в Уиткроссе. И мне тоже надо кое-кого повидать и о ком-то расспросить в Англии, прежде чем я уеду навсегда».

До завтрака оставалось ещё два часа. Этот промежуток я заполнила тем, что тихо расхаживала по комнате, размышляя о том видении, что придало моим замыслам их нынешнее направление. Я вновь припоминала то внутреннее ощущение, которое испытала, — ибо я могла его припомнить, со всей его несказанной странностью. Я припоминала голос, который слышала; вновь я спрашивала себя, откуда он исходил, — и так же тщетно, как прежде: он словно бы звучал во мне — не во внешнем мире. Я спрашивала себя: не было ли это простым нервным впечатлением — обманом чувств? Я не могла себе этого ни вообразить, ни поверить в это: скорее это походило на наитие. Дивное потрясение чувства нахлынуло, подобно тому землетрясению, что поколебало основания темницы Павла и Силы; оно распахнуло двери в узилище души и разомкнуло её оковы — оно пробудило её ото сна, и она встрепенулась, трепещущая, прислушивающаяся, объятая ужасом; затем трижды прозвенел крик в моём вздрогнувшем слухе, и в моём трепещущем сердце, и сквозь мой дух, который не убоялся и не дрогнул, но ликовал, словно радуясь удаче того единственного усилия, которое ему дозволено было совершить помимо этой громоздкой плоти.

«Не пройдёт и нескольких дней, — сказала я, завершая свои раздумья, — как я узнаю что-нибудь о том, чей голос словно призывал меня вчера ночью. Письма оказались тщетны — их заменят личные расспросы».

За завтраком я объявила Диане и Мэри, что отправляюсь в путь и буду отсутствовать по меньшей мере четыре дня.

— Одна, Джейн? — спросили они.

— Да; мне надо повидать одного друга или узнать о нём вести — друга, о котором я уже некоторое время тревожусь.

Они могли бы сказать — и, без сомнения, так подумали, — что до сих пор считали меня не имеющей друзей, кроме них самих: ведь я не раз им это говорила; но, с присущей им подлинной, врождённой деликатностью, они воздержались от замечаний — лишь Диана спросила, вполне ли я здорова для путешествия. Я очень бледна, заметила она. Я ответила, что меня ничто не тревожит, кроме душевного беспокойства, которое я надеюсь вскоре развеять.

Остальные приготовления мне было легко устроить, ибо меня не докучали ни расспросами, ни догадками. Раз объяснив им, что не могу теперь говорить о своих планах откровенно, они любезно и мудро смирились с тем молчанием, с каким я их осуществляла, предоставив мне ту свободу действий, какую я в подобных же обстоятельствах предоставила бы им.

Я покинула Мур-Хаус в три часа пополудни, и вскоре после четырёх стояла у подножия дорожного столба в Уиткроссе, ожидая прибытия дилижанса, который должен был отвезти меня в далёкий Торнфилд. Среди безмолвия этих пустынных дорог и безлюдных холмов я издалека услышала его приближение. Это была та самая карета, из которой год назад, летним вечером, я сошла на этом самом месте — такая одинокая, безнадёжная, лишённая всякой цели! Она остановилась, когда я подала знак. Я вошла — уже не обязанная расставаться со всем своим достоянием в уплату за место. Вновь на дороге к Торнфилду, я чувствовала себя почтовым голубем, летящим домой.

Путь занял тридцать шесть часов. Я выехала из Уиткросса во вторник пополудни, и ранним утром следующего четверга дилижанс остановился напоить лошадей у придорожной гостиницы, стоявшей среди пейзажа, чьи зелёные изгороди, широкие поля и невысокие пастушьи холмы (какими кроткими на вид и сочно-зелёными казались они рядом с суровыми пустошами Северного Мидленда близ Мортона!) предстали моему взору, точно черты некогда знакомого лица. Да, я узнала облик этой местности: я была уверена, что мы близ моей цели.

— Далеко ли отсюда до Торнфилд-Холла? — спросила я у конюха.

— Всего две мили, сударыня, полем.

«Мой путь окончен», — подумала я. Я вышла из дилижанса, отдала конюху имевшийся при мне сундучок на хранение, покуда не пришлю за ним; заплатила за проезд; рассчиталась с кучером и уже собиралась идти: разгоравшийся день блеснул на вывеске гостиницы, и я прочла золочёные буквы: «Герб Рочестеров». Сердце моё встрепенулось: я уже стояла на самой земле моего господина. И тут же оно упало: пронзила мысль:

«Твой господин, может статься, за Ла-Маншем, почём тебе знать; а если он и в Торнфилд-Холле, к которому ты спешишь, — кто там, кроме него? Его умалишённая жена; а с ним у тебя нет ничего общего: ты не смеешь ни заговорить с ним, ни искать его общества. Ты трудилась напрасно — не ходи дальше», — увещевал внутренний голос. «Расспроси людей в гостинице; они дадут тебе всё, чего ты ищешь: они разом разрешат твои сомнения. Подойди к тому человеку и спроси, дома ли мистер Рочестер».

Совет был разумен, и всё же я не могла заставить себя ему последовать. Я так страшилась ответа, который сокрушил бы меня отчаянием. Продлить сомнение значило продлить надежду. Быть может, я ещё раз увижу Холл под лучом её звезды. Вот передо мной перелаз — те самые поля, через которые я бежала, слепая, глухая, обезумевшая, гонимая и бичуемая мстительной яростью, в то утро, когда покидала Торнфилд: не успела я толком осознать, какой путь избрала, как уже очутилась посреди них. Как быстро я шла! Как порой пускалась бежать! С каким нетерпением ждала, что вот-вот покажутся знакомые леса! С каким чувством приветствовала знакомые отдельные деревья и родные проблески луга и холма меж ними!

Наконец восстали леса; тёмной гущей сгрудился грачевник; громкое карканье разорвало утреннюю тишь. Странный восторг вдохновил меня: я заспешила дальше. Ещё одно поле пройдено — миновала тропинку — и вот уже стены двора, службы; сам дом ещё скрыт грачевником. «Впервые я увижу его с фасада, — решила я, — где его смелые зубчатые стены разом благородно поразят взор и где я смогу различить самое окно моего господина: быть может, он будет стоять у него — он встаёт рано; быть может, он теперь прогуливается в саду или по мощёной площадке перед домом. Если бы только мне его увидеть! — хоть на миг! Уж наверное в этом случае я не настолько безумна, чтобы кинуться к нему? Не знаю — не уверена. А если бы и кинулась — что тогда? Благослови его Бог! Что тогда? Кому будет вред от того, что я ещё раз вкушу ту жизнь, какую способен даровать мне его взгляд? Я брежу: быть может, в этот самый миг он смотрит, как встаёт солнце над Пиренеями или над недвижным южным морем».

Я шла вдоль нижней ограды сада — обогнула её угол: там как раз были ворота, ведущие на луг, меж двух каменных столбов, увенчанных каменными шарами. Из-за одного столба я могла тихонько заглянуть на весь фасад особняка. Осторожно я высунула голову, желая удостовериться, не подняты ли уже шторы на каком-нибудь окне спальни: зубчатые стены, окна, весь протяжённый фасад — всё с этого укрытого места было передо мной как на ладони.

Кружившие в вышине грачи, быть может, наблюдали за мной, пока я вела этот осмотр. Любопытно, что они подумали. Верно, они решили, что поначалу я была весьма осторожна и робка, а затем мало-помалу расхрабрилась и осмелела до безрассудства. Сперва украдкой заглянула, потом долго вглядывалась; потом покинула свой закуток и вышла на луг; и вдруг остановилась прямо перед огромным особняком, устремив на него долгий, дерзкий взгляд. «Что за напускная робость была вначале? — могли бы они спросить. — И что за глупая беспечность теперь?»

Послушай, читатель, одно сравнение.

Влюблённый находит свою возлюбленную спящей на замшелом пригорке; ему хочется взглянуть на её прелестное лицо, не разбудив её. Он тихонько крадётся по траве, боясь произвести хоть звук; он замирает — почудилось, будто она пошевелилась: он отступает; ни за что на свете не хотел бы он быть замеченным. Всё тихо: он снова приближается; он склоняется над ней; лёгкая вуаль лежит на её чертах: он приподнимает её, склоняется ниже; вот уже глаза его предвкушают видение красоты — тёплой, цветущей, прелестной в покое. Как торопливо был брошен первый взгляд! Но как он застывает! Как влюблённый вздрагивает! Как внезапно и страстно сжимает он обеими руками тот образ, к которому мгновение назад не смел прикоснуться и пальцем! Как громко выкликает он имя, роняет свою ношу и дико вглядывается в неё! Он так хватает, и кричит, и вглядывается оттого, что больше не боится разбудить её ни звуком, какой он в силах издать, ни движением, какое в силах сделать. Он думал, что любимая сладко спит: он видит, что она мертва, как камень.

С робкой радостью я смотрела на величавый дом — и увидела почерневшие руины.

Право, незачем было прятаться за столбом ворот! — заглядывать вверх на оконные решётки, страшась, что за ними теплится жизнь! Незачем было прислушиваться к отворяющимся дверям — воображать шаги на мощёной площадке или на посыпанной гравием дорожке! Лужайка, парк были истоптаны и запустели: портал зиял пустотой. Фасад, как я однажды видела его во сне, был лишь скорлупой стены, очень высокой и на вид очень хрупкой, пронизанной проёмами окон без стёкол: ни крыши, ни зубцов, ни труб — всё обрушилось.

И надо всем стояла мёртвая тишина: безлюдье глухой пустыни. Неудивительно, что письма, адресованные сюда, оставались без ответа: с тем же успехом можно было слать послания в склеп под церковным приделом. Мрачная чернота камней говорила, какая судьба постигла Холл, — пожар; но отчего он вспыхнул? Какая история крылась за этим бедствием? Какая утрата, помимо извести, мрамора и дерева, за ним последовала? Погибли ли жизни наравне с имуществом? И если так — чьи? Страшный вопрос: некому здесь было на него ответить — ни немым знаком, ни безмолвным следом.

Бродя вокруг разрушенных стен и по опустошённым внутренним покоям, я собрала свидетельства того, что беда случилась не так уж недавно. Зимние снега, думалось мне, наметало сквозь эту пустую арку, зимние дожди хлестали в эти пустые проёмы; ибо среди промокших груд обломков весна взлелеяла зелень: тут и там меж камней и рухнувших стропил росли трава и сорняки. И — о! — где же был тем временем злосчастный владелец этих развалин? В какой стране? Под какой звездой? Взгляд мой невольно обратился к серой церковной колокольне близ ворот, и я спросила: «Уж не с Дамером ли де Рочестером он делит кров своего тесного мраморного дома?»

На эти вопросы надлежало получить какой-то ответ. Найти его я не могла нигде, кроме как в гостинице, и вскоре туда вернулась. Сам хозяин принёс мне завтрак в гостиную. Я попросила его затворить дверь и сесть: мне нужно было кое о чём его расспросить. Но когда он повиновался, я едва знала, с чего начать; так страшили меня возможные ответы. И всё же зрелище запустения, которое я только что оставила, отчасти подготовило меня к повести о несчастье. Хозяин был человек почтенного вида, средних лет.

— Вы, конечно, знаете Торнфилд-Холл? — сумела я наконец выговорить.

— Да, сударыня; я когда-то там жил.

— Разве? — Не в моё время, подумала я: ты мне незнаком.

— Я был дворецким у покойного мистера Рочестера, — прибавил он.

У покойного! Мне почудилось, что удар, которого я силилась избежать, обрушился на меня всей своей тяжестью.

— У покойного! — ахнула я. — Он умер?

— Я говорю о нынешнем джентльмене, об отце мистера Эдварда, — пояснил он. Я снова вздохнула: кровь возобновила свой ток. Эти слова вполне убедили меня, что мистер Эдвард — мой мистер Рочестер (благослови его Бог, где бы он ни был!) — по крайней мере жив: одним словом, что он и есть «нынешний джентльмен». Отрадные слова! Мне показалось, что теперь я смогу выслушать всё, что последует, — каковы бы ни были открытия, — со сравнительным спокойствием. Раз он не в могиле, я, думалось мне, вынесу весть о том, что он хоть на антиподах.

— Мистер Рочестер живёт теперь в Торнфилд-Холле? — спросила я, зная, разумеется, каков будет ответ, но всё же желая оттянуть прямой вопрос о том, где он на самом деле.

— Нет, сударыня, — о нет! Там никто не живёт. Вы, верно, приезжая в наших краях, иначе слыхали бы, что случилось прошлой осенью, — Торнфилд-Холл совсем разрушен: он сгорел дотла как раз около жатвы. Ужасное бедствие! Столько ценного имущества погибло: почти ничего из мебели не удалось спасти. Пожар вспыхнул глухой ночью, и, прежде чем из Милкота прибыли пожарные машины, всё здание было объято пламенем. Страшное было зрелище: я сам его видел.

— Глухой ночью! — пробормотала я. Да, роковой час в Торнфилде всегда приходился на эту пору. — Известно ли, отчего он загорелся? — спросила я.

— Догадывались, сударыня, догадывались. Впрочем, я сказал бы, что это установили без всякого сомнения. Вам, быть может, неведомо, — продолжал он, придвигая свой стул чуть ближе к столу и понижая голос, — что в доме держали одну особу — некую... сумасшедшую?

— Я кое-что об этом слышала.

— Держали её в строжайшем затворе, сударыня; несколько лет люди даже не были толком уверены, что она вообще существует. Никто её не видел: знали только по слухам, что в Холле живёт этакая особа; а кто она и что она — оставалось лишь гадать. Поговаривали, будто мистер Эдвард привёз её из-за границы, а иные полагали, что она была его любовницей. Но с год тому назад стряслась пренелепая вещь — прескверная, прескверная вещь.

Теперь я боялась услышать собственную историю. Я попыталась вернуть его к главному.

— А эта дама?

— Эта дама, сударыня, — отвечал он, — оказалась не кем иным, как женою мистера Рочестера! И раскрылось это самым что ни на есть чудным образом. Была там одна молодая особа, гувернантка в Холле, в которую мистер Рочестер вле...

— Но пожар, — напомнила я.

— Дойду и до него, сударыня, — в которую мистер Эдвард влюбился. Слуги говорят, что отродясь не видывали, чтобы кто так сох по женщине: он ходил за нею по пятам. За ним подглядывали — слуги ведь на то и слуги, сами знаете, сударыня, — и он в ней души не чаял, ставил её выше всего на свете; хотя, кроме него, никто и не находил её такой уж красавицей. Крохотное было создание, сказывают, чуть ли не с ребёнка. Сам-то я её ни разу не видел; но слыхал, как Лия, горничная, о ней рассказывала. Лии она пришлась по душе. Мистеру Рочестеру было под сорок, а гувернантке этой и двадцати не сравнялось; а известно, коли господа его лет влюбляются в девчонок, так их будто нечистый попутает. Ну вот, и надумал он на ней жениться.

— Эту часть истории вы расскажете мне в другой раз, — сказала я, — а сейчас у меня есть особая причина желать узнать всё о пожаре. Подозревали ли, что эта помешанная, миссис Рочестер, приложила к нему руку?

— В самую точку, сударыня: доподлинно известно, что это была она, и никто иной, как она устроила поджог. При ней состояла женщина, приставленная за ней ходить, — некая миссис Пул, дельная в своём деле и весьма надёжная, да с одним изъяном, каким грешат многие из этих сиделок да надзирательниц: держала при себе припрятанную бутылочку джина и нет-нет да прикладывалась лишку. Оно и простительно, ведь жилось ей несладко; но всё же было опасно, потому как, стоило миссис Пул крепко заснуть после джина с водой, полоумная леди, хитрая, что твоя ведьма, вытаскивала у неё из кармана ключи, отпирала свою камору и принималась бродить по дому, творя всякое дикое озорство, какое взбредало ей на ум. Сказывают, однажды она чуть было не спалила мужа прямо в постели; впрочем, за это не поручусь. Как бы то ни было, в ту ночь она сперва подожгла занавеси в комнате рядом со своею, потом спустилась этажом ниже и добралась до опочивальни, что была прежде гувернантки, — она словно каким-то чутьём догадывалась, как обернулось дело, и затаила на неё злобу, — и подпалила там постель; да только, по счастью, в ней никто не спал. Гувернантка сбежала за два месяца до того; и как ни искал её мистер Рочестер, точно самое драгоценное своё сокровище на свете, так и не смог о ней ничего проведать; и сделался он мрачен — прямо-таки одичал от горя: прежде-то он не был буйным, а как потерял её, стал опасен. Да ещё возжелал одиночества. Миссис Фэйрфакс, экономку, он отослал к её родне подальше; но поступил при том по-благородному, назначив ей пожизненное содержание — и она того заслуживала, была она прекрасной женщиной. Мисс Адель, воспитанницу свою, он отдал в пансион. Со всей окрестной знатью он порвал знакомство и заперся в Холле, как отшельник.

— Как! Разве он не покинул Англию?

— Покинуть Англию? Господь с вами, нет! Он и порога дома не переступал, разве что ночью, когда бродил, точно призрак, по угодьям да по саду, будто рассудка лишился, — а он, по моему разумению, и впрямь его лишился; ведь более пылкого, отважного и живого нрава господина, чем он был, покуда эта козявка-гувернантка не перебежала ему дорогу, вы, сударыня, вовек не встречали. Он не был охоч ни до вина, ни до карт, ни до скачек, как иные бывают, и не так уж был хорош собою; но мужества и своенравия ему было не занимать, как никому другому. Я ведь знал его ещё мальчишкою; и, по мне, так я не раз жалел, что мисс Эйр не сгинула в морской пучине, прежде чем явилась в Торнфилд-Холл.

— Так, значит, мистер Рочестер был дома, когда вспыхнул пожар?

— Как же, был, ещё бы; и он взбежал на чердаки, когда уже всё пылало и вверху, и внизу, поднял слуг с постелей и сам свёл их вниз, а потом воротился, чтобы вызволить свою безумную жену из её каморы. И вот тут-то ему и закричали, что она на крыше — а она стояла там, размахивая руками, над зубцами, и вопила так, что за милю было слышно: я сам её видел и слышал собственными глазами. Женщина она была рослая, с длинными чёрными волосами; мы видели, как они развевались на фоне пламени, когда она стояла там. Я был свидетелем, и ещё многие были свидетелями, как мистер Рочестер поднялся через слуховое окно на крышу; мы слышали, как он окликнул: «Берта!» Мы видели, как он приблизился к ней; и тут, сударыня, она завизжала, прыгнула — и в следующий миг лежала разбитая на мостовой.

В следующий миг она лежала разбитая на мостовой

— Мёртвая?

— Мёртвая! Да, мёртвая, как те камни, на которых разбрызгались её мозги и кровь.

— Боже правый!

— Есть отчего так сказать, сударыня: жуткое было зрелище!

Он содрогнулся.

— А что было потом? — настаивала я.

— Ну, сударыня, потом дом выгорел дотла: нынче стоят одни обломки стен.

— Погиб ли ещё кто-нибудь?

— Нет — а может статься, оно было бы и лучше, кабы погиб.

— Что вы хотите сказать?

— Бедный мистер Эдвард! — вырвалось у него. — Не думал я, что доживу до такого! Иные говорят, что это ему справедливая кара за то, что скрыл он свой первый брак да вздумал взять другую жену, покуда первая была жива; но я-то, со своей стороны, его жалею.

— Вы сказали, он жив? — воскликнула я.

— Да, да; жив; только многие полагают, что лучше бы ему было умереть.

— Почему? Как? — Кровь моя снова застыла. — Где он? — допытывалась я. — Он в Англии?

— Да-да, в Англии; из Англии ему теперь не выбраться, сдаётся мне, — он теперь прикован к месту.

Что за мука это была! А человек, казалось, был твёрдо намерен её растянуть.

— Он слеп как крот, — вымолвил он наконец. — Да, слеп как крот, вот каков теперь мистер Эдвард.

Я страшилась худшего. Я страшилась, что он сошёл с ума. Я собрала силы, чтобы спросить, отчего стряслась эта беда.

— Всё через собственное его мужество, а можно сказать — и через доброту его, некоторым образом, сударыня: он не желал покидать дом, покуда все прочие не выйдут прежде него. Когда он под конец спускался по большой лестнице, уже после того как миссис Рочестер бросилась с зубцов, раздался страшный грохот — всё рухнуло. Его вытащили из-под развалин живым, но жестоко изувеченным: балка упала так, что отчасти его прикрыла; но один глаз ему вышибло, а одну руку так раздробило, что мистеру Картеру, хирургу, пришлось тотчас же её отнять. Другой глаз воспалился: и его он тоже лишился зрения. Теперь он и вправду беспомощен — слеп и калека.

— Где он? Где он теперь живёт?

— В Ферндине, помещичьем доме при ферме, что у него милях в тридцати отсюда: место совсем глухое.

— Кто при нём?

— Старый Джон с женою; больше он никого не пожелал. Совсем, говорят, сломлен.

— Найдётся ли у вас какой-нибудь экипаж?

— Есть у нас коляска, сударыня, весьма нарядная коляска.

— Пусть её сию же минуту заложат; и если ваш форейтор сумеет довезти меня до Ферндина ещё засветло сегодня, я заплачу и вам, и ему вдвое против обычной вашей платы.