Capítulo 3 de 38

ГЛАВА III

Первое, что я помню потом, — как я очнулась с ощущением, будто мне привиделся жуткий кошмар, и увидела перед собой страшное багровое зарево, перечёркнутое толстыми чёрными полосами. Я слышала и голоса — они звучали глухо, словно приглушённые порывом ветра или шумом воды; смятение, неуверенность и всё заглушающее чувство ужаса мутили мой рассудок. Вскоре я поняла, что кто-то ухаживает за мной: меня приподнимали, усаживали, поддерживая, и делали это нежнее, чем когда-либо прежде меня поднимали или держали. Я прислонила голову к подушке или к чьей-то руке — и мне стало легче.

Ещё через пять минут туман забытья рассеялся: я уже отчётливо понимала, что лежу в собственной постели, а багровое зарево — это огонь в камине детской. Была ночь; на столе горела свеча; Бесси стояла в изножье кровати с тазиком в руках, а рядом с моей подушкой, в кресле, склонившись надо мной, сидел какой-то господин.

Невыразимое облегчение, отрадное чувство защищённости и безопасности охватило меня, когда я поняла, что в комнате есть чужой человек — кто-то, не принадлежащий Гейтсхеду и не связанный родством с миссис Рид. Отвернувшись от Бесси (хотя её присутствие было мне куда менее в тягость, чем, скажем, присутствие Эббот), я всмотрелась в лицо господина: я узнала его — это был мистер Ллойд, аптекарь, которого миссис Рид иногда приглашала, когда прихварывали слуги; для себя же и детей она держала настоящего доктора.

— Ну-с, кто я такой? — спросил он.

Я назвала его по имени и в то же время протянула ему руку; он взял её, улыбнулся и сказал:

— Мы очень скоро поправимся.

Затем он уложил меня и, обратившись к Бесси, велел ей быть особенно внимательной, чтобы меня ничто не потревожило ночью. Дав ещё несколько указаний и намекнув, что зайдёт снова на следующий день, он удалился — к моему горю: пока он сидел в кресле у моей подушки, я чувствовала себя под защитой, под опекой; когда же он затворил за собою дверь, вся комната потемнела, и сердце у меня снова упало: невыразимая печаль легла на него тяжким гнётом.

— Как вы думаете, мисс, вам удастся заснуть? — спросила Бесси довольно ласково.

Я едва решилась ей ответить, боясь, что следующая её фраза будет резкой.

— Постараюсь.

— Не хотите ли попить или, может, съедите что-нибудь?

— Нет, спасибо, Бесси.

— Тогда, пожалуй, я лягу — уже за полночь; но если вам ночью что-нибудь понадобится, позовите меня.

Что за удивительная любезность! Она придала мне смелости задать вопрос.

— Бесси, что со мной? Я больна?

— Вы, верно, расхворались в красной комнате оттого, что плакали; но скоро поправитесь, без сомнения.

Бесси ушла в соседнюю комнату горничной. Я услышала, как она сказала:

— Сара, пойдём переночуешь со мной в детской; я ни за что на свете не решусь остаться нынче ночью одна с этой бедняжкой: вдруг она умрёт; такое странное дело, что с ней приключился этот припадок — уж не увидала ли она чего. Хозяйка была уж слишком сурова.

Сара вернулась вместе с нею; обе легли, но ещё с полчаса шептались, прежде чем заснуть. До меня долетали обрывки их разговора, из которых я слишком ясно поняла, о чём главным образом шла речь.

«Что-то прошло мимо неё, всё в белом, и растаяло»… «Большой чёрный пёс позади него»… «Три громких стука в дверь спальни»… «Огонёк на кладбище, как раз над его могилой» — и так далее, и так далее.

Наконец обе уснули; огонь в камине и свеча погасли. Для меня же часы этой долгой ночи тянулись в мучительном бодрствовании; слух, зрение и мысль равно были напряжены страхом — таким страхом, какой способны испытывать одни лишь дети.

Никакой тяжёлой или продолжительной телесной болезни за этим происшествием в красной комнате не последовало; оно лишь потрясло мои нервы так, что отголоски этого потрясения я ощущаю и по сей день. Да, миссис Рид, вам обязана я иными горькими муками душевных страданий, но я должна вас простить, ибо вы не ведали, что творили: терзая струны моего сердца, вы думали, что всего лишь искореняете дурные мои наклонности.

На другой день к полудню я уже встала, оделась и, закутавшись в шаль, сидела у камина в детской. Тело моё было слабо и разбито, но куда мучительнее была невыразимая тоска на душе — тоска, из-за которой у меня без конца катились безмолвные слёзы; едва я стирала со щеки одну солёную каплю, как за нею следовала другая. А ведь, думала я, мне бы радоваться, потому что никого из Ридов не было дома — все они укатили в карете со своей мамой. Эббот тоже шила в другой комнате, а Бесси, сновавшая туда-сюда, убирая игрушки и приводя в порядок ящики, то и дело обращалась ко мне с непривычно ласковым словом. Всё это должно было бы стать для меня раем покоя — ведь я привыкла к жизни, полной непрестанных выговоров и неблагодарной чёрной работы; но на деле мои измученные нервы пришли в такое состояние, что никакая тишина не могла их успокоить и никакая радость — приятно взволновать.

Бесси спускалась в кухню и принесла оттуда пирожное на некой ярко расписанной фарфоровой тарелке, чья райская птица, угнездившаяся в венке из вьюнков и розовых бутонов, всегда пробуждала во мне самое восторженное восхищение; я не раз просила, чтобы мне позволили взять эту тарелку в руки и рассмотреть её поближе, но до сих пор меня неизменно считали недостойной подобной милости. И вот теперь этот драгоценный сосуд опустили мне на колени и радушно предложили съесть лежавший на нём кружок нежного теста. Напрасная милость! Она пришла, как и большинство милостей, долгожданных и слишком долго откладываемых, — слишком поздно! Я не могла есть пирожное; и оперение птицы, и краски цветов казались мне странно поблёкшими; я отставила и тарелку, и пирожное. Бесси спросила, не хочу ли я почитать книгу: слово «книга» подействовало на меня как мимолётный возбуждающий укол, и я попросила её принести из библиотеки «Путешествия Гулливера». Эту книгу я перечитывала снова и снова с наслаждением. Я считала её повествованием о подлинных событиях и находила в ней куда более глубокий источник интереса, нежели в волшебных сказках; ведь что до эльфов, то, тщетно проискав их среди листьев и колокольчиков наперстянки, под грибами и под плющом, оплетавшим уголки старых стен, я в конце концов смирилась с печальной истиной: все они покинули Англию и ушли в какую-то дикую страну, где леса гуще и непроходимее, а людей меньше; тогда как Лилипутия и Бробдингнег, будучи, по моему убеждению, вполне реальными частями земной поверхности, внушали мне уверенность, что однажды, отправившись в дальнее плавание, я собственными глазами увижу и крохотные поля, дома и деревья, и малюсеньких людей, и крошечных коров, овец и птиц одного царства; и хлеба вышиной с лес, могучих мастифов, чудовищных котов, людей-башен другого. И всё же, когда этот заветный томик теперь очутился у меня в руках — когда я перелистывала его страницы и искала в его дивных картинках то очарование, что до сих пор всегда безотказно находила, — всё показалось мне жутким и унылым; великаны обернулись тощими гоблинами, пигмеи — злобными и страшными бесами, а Гулливер — самым что ни на есть безутешным скитальцем в самых грозных и опасных краях. Я закрыла книгу, которую больше не смела читать, и положила её на стол, рядом с нетронутым пирожным.

Бесси тем временем закончила вытирать пыль и прибирать комнату и, вымыв руки, открыла некий ящичек, полный чудесных лоскутков шёлка и атласа, и принялась мастерить новую шляпку для куклы Джорджианы. При этом она пела; песня её была такая:

«В те дни, когда цыганили мы,

Давным-давно…»

Я и раньше часто слышала эту песню и всегда с живой радостью, ибо у Бесси был приятный голос — по крайней мере, так мне казалось. Но теперь, хотя голос её был всё так же приятен, я находила в её напеве какую-то неизъяснимую грусть. Порой, поглощённая работой, она пела припев очень тихо, очень протяжно; и «Давным-давно» выходило у неё, как самый скорбный отзвук погребального гимна. Затем она перешла на другую балладу, на этот раз по-настоящему заунывную.

«Ноги мои изранены, и члены устали;

Долог путь, и дики горы вокруг;

Скоро сомкнутся сумерки — безлунны, унылы —

Над тропою бедного сироты.

Зачем меня послали так далеко, так одиноко,

Туда, где стелются вересковые пустоши и громоздятся серые скалы?

Люди жестокосердны, и лишь добрые ангелы

Хранят шаги бедного сироты.

Но далёкий и мягкий ночной ветерок веет,

Туч нет вовсе, и ясные звёзды кротко сияют;

Бог в милосердии Своём являет защиту,

Утешение и надежду бедному сироте.

И пусть я сорвусь, переходя по сломанному мосту,

Иль собьюсь в болотах, обманутый ложными огнями, —

Всё же Отец мой, с обетом и благословением,

Прижмёт к груди Своей бедного сироту.

Есть мысль, что должна придать мне силы,

Хоть и лишён я и крова, и родных:

Небо мне дом, и покой меня не оставит;

Бог — друг бедному сироте».

— Ну полно, мисс Джейн, не плачьте, — сказала Бесси, допев. Она могла бы с тем же успехом сказать огню: «Не гори!» — но откуда ей было угадать ту болезненную муку, которая меня терзала? В течение утра мистер Ллойд пришёл снова.

— Как, уже на ногах! — сказал он, входя в детскую. — Ну, нянюшка, как она?

Бесси ответила, что мне гораздо лучше.

— Тогда ей следовало бы выглядеть повеселее. Подите-ка сюда, мисс Джейн: вас ведь зовут Джейн, не так ли?

— Да, сэр, Джейн Эйр.

— Ну так вот, вы плакали, мисс Джейн Эйр; можете сказать мне, отчего? У вас что-нибудь болит?

— Нет, сэр.

— Ах, да ведь она, поди, плачет оттого, что не смогла поехать с хозяйкой в карете, — вставила Бесси.

— Быть того не может! Помилуйте, она уже слишком велика для такого капризничанья.

Я думала так же; и, задетая в своём самолюбии этим несправедливым упрёком, я тотчас ответила:

— Никогда в жизни я не плакала из-за такого пустяка: я терпеть не могу кататься в карете. Я плачу оттого, что несчастна.

— Ах, стыдитесь, мисс! — сказала Бесси.

Добрый аптекарь, казалось, был несколько озадачен. Я стояла перед ним; он очень пристально устремил на меня глаза: глаза у него были маленькие и серые, не слишком яркие, но теперь, пожалуй, я назвала бы их проницательными; лицо у него было грубоватое, но добродушное. Не спеша разглядев меня, он спросил:

— Отчего же вы вчера захворали?

— Она упала, — снова ввернула словцо Бесси.

— Упала! Вот тебе на, опять как младенец! Неужто она в свои годы не умеет ходить? Ей ведь, должно быть, лет восемь-девять.

— Меня свалили с ног, — вырвалось у меня напрямик, вытолкнутое новым уколом уязвлённой гордости, — но заболела я не от этого, — прибавила я, пока мистер Ллойд брал понюшку табаку.

Когда он уже прятал табакерку обратно в карман жилета, громко зазвонил колокол, созывавший слуг к обеду; аптекарь знал, что это значит.

— Это вас зовут, нянюшка, — сказал он, — ступайте вниз; а я пока прочту мисс Джейн наставление, покуда вы не вернётесь.

Бесси предпочла бы остаться, но вынуждена была уйти, потому что в Гейтсхед-Холле неукоснительно соблюдалась пунктуальность за столом.

— Значит, заболели вы не от падения; так отчего же? — продолжал мистер Ллойд, когда Бесси ушла.

— Меня заперли до самой темноты в комнате, где водится привидение.

Я увидела, как мистер Ллойд одновременно и улыбнулся, и нахмурился.

— Привидение! Ну вот, вы всё-таки младенец! Вы боитесь привидений?

— Призрака мистера Рида — да, боюсь: он умер в той комнате, и там его обряжали. Ни Бесси, ни кто другой ни за что не войдёт туда ночью, если сможет; и было жестоко запирать меня одну без свечи — так жестоко, что, кажется, я никогда этого не забуду.

— Вздор! И это-то делает вас такой несчастной? Разве вы боитесь теперь, средь бела дня?

— Нет; но скоро опять настанет ночь; и потом… я несчастна… очень несчастна и по другим причинам.

— По каким же другим причинам? Можете вы назвать мне хоть некоторые из них?

Как мне хотелось ответить на этот вопрос полно и до конца! И как трудно было подобрать хоть какой-нибудь ответ! Дети умеют чувствовать, но не умеют разбираться в своих чувствах; а если разбор и совершается отчасти в мыслях, они не знают, как выразить его итог словами. Однако, страшась упустить этот первый и единственный случай облегчить своё горе, поделившись им, я после смятенной паузы всё же ухитрилась составить скудный, но, насколько его хватило, правдивый ответ.

— Во-первых, у меня нет ни отца, ни матери, ни братьев, ни сестёр.

— Зато у вас добрая тётя и двоюродные братья и сёстры.

Я снова помедлила; потом неуклюже выговорила:

— Но Джон Рид свалил меня с ног, а тётя заперла меня в красной комнате.

Мистер Ллойд во второй раз извлёк свою табакерку.

— Разве Гейтсхед-Холл не прекрасный дом? — спросил он. — Разве вы не благодарны судьбе за то, что живёте в таком чудесном месте?

— Это не мой дом, сэр; а Эббот говорит, что у меня меньше прав находиться здесь, чем у прислуги.

— Полноте! Не настолько же вы глупы, чтобы желать покинуть такое великолепное место?

— Будь мне куда пойти, я была бы рада уйти отсюда; но мне никогда не вырваться из Гейтсхеда, пока я не стану взрослой.

— Как знать — может, и вырветесь. Есть ли у вас какие-нибудь родные, кроме миссис Рид?

— Думаю, нет, сэр.

— И никого со стороны отца?

— Не знаю; я как-то спросила тётю Рид, и она сказала, что, может быть, у меня есть какие-то бедные, низкого звания родственники по фамилии Эйр, но она о них ничего не знает.

— А если бы такие нашлись, вы хотели бы к ним поехать?

Я задумалась. Бедность страшна взрослым; ещё страшнее детям: они плохо представляют себе бедность трудолюбивую, работящую, почтенную; слово это связывается у них лишь с рваной одеждой, скудной пищей, нетопленым очагом, грубыми манерами и низкими пороками; бедность была для меня синонимом унижения.

— Нет; я не хотела бы принадлежать к бедным людям, — таков был мой ответ.

— Даже если бы они были добры к вам?

Я покачала головой: я не понимала, как бедняки могут иметь средства быть добрыми; а к тому же научиться говорить, как они, перенять их манеры, остаться неучёной, вырасти похожей на одну из тех бедных женщин, каких я иногда видела то с младенцем у груди, то за стиркой белья у порогов лачуг в деревне Гейтсхед, — нет, мне недоставало геройства, чтобы купить свободу такой ценой, ценой своего сословия.

— Но разве родня ваша так уж бедна? Это простой рабочий люд?

— Не могу сказать; тётя Рид говорит, что если у меня и есть родня, то, верно, какие-нибудь нищие; а я не хотела бы идти по миру.

— Хотели бы вы поехать в школу?

Я снова задумалась: я и сама толком не знала, что такое школа; Бесси иногда описывала её как место, где юные барышни сидят в колодках, носят особые доски за спиной, обязаны быть чрезвычайно благовоспитанными и чинными; Джон Рид ненавидел свою школу и бранил своего учителя; но вкусы Джона Рида были мне не указ, и если рассказы Бесси о школьной дисциплине (собранные ею у барышень из семьи, где она служила до Гейтсхеда) звучали несколько устрашающе, то её же описания иных талантов, приобретённых этими самыми барышнями, казались мне, напротив, столь же заманчивыми. Она хвалилась написанными ими прекрасными пейзажами и цветами; песнями, которые они умели петь, и пьесами, которые могли сыграть; кошельками, которые они плели, французскими книгами, которые они переводили, — и, слушая, я загоралась желанием им подражать. К тому же школа означала бы полную перемену: она сулила долгое путешествие, полное расставание с Гейтсхедом, вступление в новую жизнь.

— Да, я и в самом деле хотела бы поехать в школу, — вслух заключила я свои раздумья.

— Ну-ну! Кто знает, что ещё может случиться, — сказал мистер Ллойд, поднимаясь. — Ребёнку нужна перемена воздуха и обстановки, — прибавил он, обращаясь уже к самому себе, — нервы не в порядке.

Тут вернулась Бесси; в ту же минуту послышалось, как карета катит по усыпанной гравием дорожке.

— Это ваша хозяйка, нянюшка? — спросил мистер Ллойд. — Мне хотелось бы поговорить с нею, прежде чем я уйду.

Бесси пригласила его пройти в комнату для завтрака и повела за собой. Из последовавшего затем разговора между ним и миссис Рид я заключаю — судя по дальнейшим событиям, — что аптекарь осмелился посоветовать отдать меня в школу; и совет этот, без сомнения, был принят достаточно охотно, ибо, как сказала Эббот, обсуждая это дело с Бесси однажды вечером, когда обе они сидели за шитьём в детской, а я уже была в постели и, как им казалось, спала: «Хозяйка, надо думать, только рада отделаться от такой несносной, дурного нрава девчонки, которая вечно смотрит так, будто за всеми подглядывает да втихомолку строит козни». Эббот, полагаю, считала меня чем-то вроде младенца Гая Фокса.

В тот же раз я впервые узнала — из того, что мисс Эббот поведала Бесси, — что отец мой был бедным священником; что мать моя вышла за него против воли своих родных, считавших этот брак ниже её достоинства; что дед мой, Рид, был так разгневан её непослушанием, что лишил её наследства до последнего шиллинга; что через год после свадьбы отец мой заразился тифом, навещая бедняков в большом фабричном городе, где находился его приход и где тогда свирепствовала эта болезнь; что мать моя переняла заразу от него, и оба они умерли в течение месяца один за другим.

Бесси, услыхав этот рассказ, вздохнула и сказала:

— Бедную мисс Джейн тоже жаль, Эббот.

— Да, — отозвалась Эббот, — будь она милым, хорошеньким ребёнком, можно было бы посочувствовать её сиротству; но такую жабёнку право же нельзя любить.

— Что и говорить, не больно-то, — согласилась Бесси, — во всяком случае, такая красавица, как мисс Джорджиана, в том же положении куда сильнее трогала бы душу.

— Да, я души не чаю в мисс Джорджиане! — воскликнула пылкая Эббот. — Милая крошка! С этими своими длинными локонами и голубыми глазами, и с таким нежным румянцем — ну прямо как нарисованная!.. А знаешь, Бесси, я бы не прочь съесть на ужин гренок с сыром.

— И я тоже — да с жареной луковицей. Идём-ка вниз. — И они ушли.