Capítulo 2 de 38

ГЛАВА II

Я сопротивлялась всю дорогу — вещь для меня небывалая, и обстоятельство это немало укрепило дурное мнение обо мне, которое и без того склонны были питать Бесси и мисс Эббот. По правде говоря, я была немного не в себе — или, как сказали бы французы, вне себя: я сознавала, что минутный бунт уже навлёк на меня неведомые кары, и, подобно всякому взбунтовавшемуся рабу, в отчаянии своём решилась идти до конца.

— Держите её за руки, мисс Эббот: она словно бешеная кошка.

— Стыд какой, стыд! — вскричала камеристка. — Что за возмутительное поведение, мисс Эйр, — ударить молодого джентльмена, сына вашей благодетельницы! Вашего юного господина!

— Господина! Какой же он мне господин? Разве я служанка?

— Нет, вы хуже служанки, потому что не отрабатываете свой хлеб. Вот, сядьте и подумайте хорошенько о своей злобе.

К этому времени они уже втащили меня в комнату, указанную миссис Рид, и усадили на табурет: я тотчас же рванулась встать, точно пружина; но две пары рук мигом удержали меня.

— Если не будете сидеть смирно, придётся вас привязать, — сказала Бесси. — Мисс Эббот, одолжите мне ваши подвязки, мои она сразу порвёт.

Мисс Эббот принялась освобождать дородную ногу от требуемых пут. Эти приготовления к связыванию и добавочный позор, ими предвещаемый, немного остудили моё возбуждение.

— Не снимайте их, — крикнула я, — я не двинусь.

И в подтверждение своих слов я вцепилась руками в сиденье.

— Смотрите же, не двигайтесь, — сказала Бесси; убедившись, что я и впрямь присмирела, она отпустила меня; затем они с мисс Эббот встали, скрестив руки на груди, и мрачно, недоверчиво уставились мне в лицо, точно сомневаясь в моём рассудке.

— Прежде она никогда такого не вытворяла, — сказала наконец Бесси, обращаясь к горничной.

— Но это всегда в ней сидело, — последовал ответ. — Я не раз высказывала госпоже своё мнение об этом ребёнке, и госпожа со мной соглашалась. Скрытная она девчонка: никогда не видала девочки её лет, которая бы так таилась.

Бесси не ответила, но вскоре, обратившись ко мне, проговорила:

— Вам следовало бы помнить, мисс, что вы всем обязаны миссис Рид: она вас содержит; а прогони она вас — и пришлось бы вам идти в работный дом.

Мне нечего было возразить на эти слова: они не были для меня новы; первые же смутные воспоминания моей жизни хранили намёки того же рода. Этот попрёк моей зависимостью превратился в неясный, докучливый припев, весьма горький и давящий, но лишь наполовину мне понятный. Мисс Эббот подхватила:

— И не воображайте, будто вы ровня барышням Рид и мастеру Риду, оттого что госпожа по доброте своей позволяет вам расти вместе с ними. У них будет много денег, а у вас — ничего; ваше дело — смиряться да стараться им угождать.

— Мы всё это говорим для вашего же блага, — прибавила Бесси, уже не так сурово. — Старайтесь быть полезной и милой, тогда, может статься, у вас и будет здесь дом; но если станете буянить и грубить, госпожа непременно вас прогонит, уж поверьте.

— К тому же, — сказала мисс Эббот, — её Бог накажет: возьмёт да и поразит насмерть в самый разгар её припадков, и куда ей тогда деваться? Идёмте, Бесси, оставим её: ни за что не хотела бы иметь такое сердце. Помолитесь, мисс Эйр, когда останетесь одна; ведь если не покаетесь, как бы чего дурного не спустилось по трубе да не утащило вас прочь.

Они ушли, затворив за собою дверь и заперев её на ключ.

Красная комната была квадратной спальней, в которой ночевали крайне редко — можно сказать, никогда, разве что случайный наплыв гостей в Гейтсхед-холле вынуждал пустить в ход все имевшиеся в доме помещения; а между тем это была одна из самых просторных и величавых комнат особняка. Кровать на массивных столбах красного дерева, задёрнутая занавесями из тёмно-красного штофа, высилась посередине, точно алтарный кивот; два больших окна с вечно спущенными шторами были наполовину укрыты складками и фестонами такой же драпировки; ковёр был красный; стол в изножье кровати покрыт малиновой скатертью; стены — нежного палевого цвета с розоватым оттенком; шкаф, туалетный столик и стулья — из тёмного полированного старинного красного дерева. Из этой густой окружающей тени высоко поднимались, ослепительно белея, взгромождённые тюфяки и подушки кровати, застланной снежным марсельским покрывалом. Немногим менее приметным было широкое мягкое кресло у изголовья, тоже белое, со скамеечкой перед ним, — и оно казалось мне похожим на бледный трон.

В этой комнате было холодно, потому что здесь редко топили; тихо, потому что она была далеко от детской и кухни; торжественно, потому что все знали, как редко сюда заходят. Одна лишь горничная являлась сюда по субботам стереть с зеркал и мебели тихо осевшую за неделю пыль; да сама миссис Рид изредка наведывалась пересмотреть содержимое некоего потайного ящика в шкафу, где хранились разные бумаги, её шкатулка с драгоценностями и миниатюра покойного мужа; и в этих-то последних словах и таится разгадка красной комнаты — тех чар, что держали её столь безлюдной, невзирая на всё её великолепие.

Мистер Рид умер девять лет назад: в этой самой комнате испустил он последний вздох; здесь лежал он на смертном одре; отсюда унесли его гроб служители похоронной конторы; и с того дня чувство какого-то унылого освящения ограждало её от частых вторжений.

Сиденье, к которому меня приковали Бесси и злая мисс Эббот, было низкой оттоманкой возле мраморного камина; передо мною высилась кровать; справа стоял высокий тёмный шкаф, чьи полированные створки лоснились приглушёнными, дробными отблесками; слева были занавешенные окна; большое зеркало между ними повторяло безлюдное величие кровати и комнаты. Я не была вполне уверена, заперли ли дверь; и когда осмелилась двинуться, встала и пошла проверить. Увы! да: ни одна тюрьма не была надёжнее. Возвращаясь, я должна была пройти перед зеркалом; мой заворожённый взгляд невольно погрузился в открытую им глубину. Всё казалось холоднее и темнее в этом призрачном провале, чем на самом деле; и странная маленькая фигурка, глядевшая оттуда на меня, с бледным лицом и руками, пятнами белевшими во мраке, и с блестящими от страха глазами, что двигались там, где всё прочее было недвижно, производила впечатление настоящего духа; она казалась мне похожей на тех крохотных призраков, полуфей, полудьяволят, что в вечерних рассказах Бесси выходили из уединённых, поросших папоротником лощин посреди болот и являлись взору запоздалых путников. Я вернулась на свой табурет.

Суеверие уже владело мною в ту минуту; но час его полной победы ещё не пробил: кровь моя ещё была горяча; во мне ещё бодрил меня своей горькой силой дух восставшего раба; мне ещё предстояло совладать со стремительным потоком воспоминаний, прежде чем я оробею перед мрачным настоящим.

Все неистовые тиранства Джона Рида, всё горделивое равнодушие его сестёр, вся неприязнь их матери, всё пристрастие слуг всплыли в моём взбудораженном сознании, точно тёмный осадок в мутном колодце. Отчего я вечно страдала, вечно была унижена, вечно обвинена, навеки осуждена? Отчего я никак не могла угодить? Отчего было напрасно пытаться снискать чьё-либо расположение? Элизу, упрямую и себялюбивую, уважали. Джорджиане, у которой был капризный нрав, весьма едкая злоба, придирчивые и дерзкие манеры, всё спускали. Её красота, розовые щёки и золотые локоны, казалось, приводили в восторг всякого, кто на неё смотрел, и покупали ей прощение любой провинности. Джону никто не перечил, тем более его не наказывали, хотя он сворачивал шеи голубям, убивал цыплят-павлинов, натравливал собак на овец, обирал в оранжерее виноградные лозы и обламывал бутоны с отборнейших растений в теплице; мать он называл «старушкой», порой корил её за смуглую кожу, схожую с его собственной, грубо пренебрегал её желаниями, нередко рвал и портил её шёлковые наряды — и всё же оставался «её ненаглядным». Я же не смела совершить ни единого проступка: я старалась исполнять всякую обязанность — а меня звали негодной и несносной, угрюмой и вкрадчивой с утра до полудня и с полудня до ночи.

Голова моя всё ещё ныла и кровоточила от удара и падения; никто не упрекнул Джона за то, что он ни за что ни про что меня ударил; а за то, что я восстала против него, дабы отвратить дальнейшее бессмысленное насилие, на меня обрушилось всеобщее порицание.

«Несправедливо! Несправедливо!» — твердил мой разум, доведённый мучительным потрясением до недетской, хотя и мимолётной прозорливости; и Решимость, столь же напряжённая, подсказывала какое-нибудь странное средство вырваться из невыносимого гнёта — бежать, а если это не удастся, то никогда более не есть и не пить и дать себе умереть.

Какое смятение царило в моей душе в тот унылый день! Как бушевал весь мой рассудок, как бунтовало всё моё сердце! И, однако, в каком мраке, в каком глубоком неведении велась эта душевная битва! Я не могла ответить на неотступный внутренний вопрос — отчего я так страдаю; ныне, по прошествии — не скажу скольких лет, — я вижу это ясно.

Я была диссонансом в Гейтсхед-холле; я была там ни на кого не похожа; во мне не было ничего созвучного ни миссис Рид, ни её детям, ни избранной ею челяди. Если они меня не любили — что ж, и я их любила не больше. Они и не обязаны были питать привязанность к существу, не способному сочувствовать ни одному из них; к существу чужеродному, противоположному им по темпераменту, способностям и наклонностям; к существу бесполезному, не могущему служить их выгодам или умножать их удовольствия; к существу зловредному, взлелеявшему в себе зачатки возмущения против их обращения и презрения к их суждениям. Я знаю, что будь я живым, блистательным, беспечным, требовательным, красивым и резвым ребёнком — пусть столь же зависимым и одиноким, — миссис Рид сносила бы моё присутствие благодушнее; её дети выказывали бы мне больше сердечности товарищеского чувства; слуги были бы менее склонны делать из меня козла отпущения в детской.

Дневной свет начал покидать красную комнату; было уже за четыре, и пасмурный день клонился к тоскливым сумеркам. Я слышала, как дождь по-прежнему без устали хлещет в окно на лестнице и как ветер завывает в роще за домом; я мало-помалу застыла, точно камень, и тут мужество моё пало. Привычное настроение приниженности, неуверенности в себе, безнадёжного уныния сырой волной легло на угли моего затухающего гнева. Все говорили, что я дурная, — быть может, так оно и было; ведь только что не задумала ли я уморить себя голодом до смерти? Это, без сомнения, был грех; а готова ли я умереть? И был ли склеп под алтарём гейтсхедской церкви столь уж заманчивым приютом? В таком склепе, как мне говорили, покоился мистер Рид; и, наведённая этой мыслью на воспоминание о нём, я задержалась на ней с возрастающим страхом. Я не могла его помнить; но знала, что он был моим родным дядей — братом моей матери, — что он взял меня, осиротевшего младенца, в свой дом и что в последние свои минуты потребовал у миссис Рид обещания растить и содержать меня, как одного из собственных её детей. Миссис Рид, вероятно, полагала, что сдержала это обещание; да так оно, пожалуй, и было — насколько позволяла ей её натура; но как могла она искренне любить чужачку, не её крови, ничем не связанную с нею после смерти мужа? Ей, должно быть, было крайне тягостно чувствовать себя связанной вырванной силой клятвой заменить мать чужому ребёнку, которого она не могла любить, и видеть, как несродная пришелица навеки вторглась в её собственный семейный круг.

Странная мысль осенила меня. Я не сомневалась — никогда не сомневалась, — что будь мистер Рид жив, он обращался бы со мною ласково; и теперь, сидя и глядя на белую кровать и тонущие в тени стены, а порой обращая заворожённый взор к тускло мерцающему зеркалу, я начала припоминать всё, что слышала о мертвецах, потревоженных в своих могилах нарушением их последней воли и являющихся на землю, чтобы покарать клятвопреступников и отомстить за угнетённых; и мне подумалось, что дух мистера Рида, растревоженный обидами, чинимыми дочери его сестры, мог покинуть своё обиталище — будь то церковный склеп или неведомый мир усопших — и восстать предо мною в этой комнате. Я утёрла слёзы и заглушила рыдания, страшась, как бы какой-нибудь признак безудержного горя не пробудил потусторонний голос, что придёт меня утешить, или не вызвал из мрака некий осиянный лик, склонившийся надо мною с непостижимой жалостью. Эта мысль, утешительная в теории, наяву, как я чувствовала, была бы ужасна; изо всех сил старалась я её подавить — старалась быть твёрдой. Откинув волосы с глаз, я подняла голову и попыталась смело оглядеть тёмную комнату; в это самое мгновение по стене скользнул отблеск света. Уж не луч ли это луны, спросила я себя, проникший в какую-нибудь щель в шторе? Нет: лунный свет неподвижен, а этот двигался; пока я глядела, он скользнул к потолку и затрепетал у меня над головой. Теперь я легко могу предположить, что эта полоска света была, по всей вероятности, отблеском фонаря, который кто-то нёс через лужайку; но тогда, когда рассудок мой был готов к ужасам, а нервы потрясены волнением, я приняла этот стремительно метнувшийся луч за вестника надвигающегося видения из иного мира. Сердце моё заколотилось, голова запылала; в ушах раздался звук, показавшийся мне шумом крыльев; чудилось, будто нечто приблизилось ко мне; меня давило, душило; выдержка изменила мне; я бросилась к двери и в отчаянном усилии затрясла замок. По коридору за дверью послышались бегущие шаги; ключ повернулся, и вошли Бесси с Эббот.

— Мисс Эйр, вам дурно? — спросила Бесси.

— Какой ужасный крик! Меня прямо всю проняло! — воскликнула Эббот.

— Выведите меня отсюда! Пустите меня в детскую! — вот был мой вопль.

— Зачем? Вы ушиблись? Вы что-то увидели? — снова спросила Бесси.

— Ах! Я увидела свет и подумала, что явится привидение. — Я уже ухватилась за руку Бесси, и она не вырвала её.

— Она нарочно раскричалась, — с досадой объявила Эббот. — И что за крик! Будь ей и вправду очень больно, ещё можно было бы простить, но она только хотела всех нас сюда созвать: знаю я её скверные повадки.

— Что здесь такое? — повелительно осведомился ещё один голос, и по коридору явилась миссис Рид, чепец её развевался, платье грозно шуршало. — Эббот и Бесси, кажется, я приказала оставить Джейн Эйр в красной комнате, пока сама к ней не приду.

— Мисс Джейн так громко закричала, сударыня, — оправдывалась Бесси.

— Отпустите её, — только и был ответ. — Пусти руку Бесси, дитя: этими средствами тебе не выбраться, будь уверена. Я гнушаюсь притворством, особенно в детях; мой долг — показать тебе, что уловки ни к чему не приведут: ты пробудешь здесь ещё час, и лишь при условии полной покорности и смирения я выпущу тебя тогда.

— О тётя! Сжальтесь! Простите меня! Я этого не вынесу — накажите меня как-нибудь иначе! Я умру, если...

— Молчать! Это буйство отвратительно. — И, без сомнения, она так и чувствовала. В её глазах я была не по летам искусной притворщицей; она искренне видела во мне смесь злобных страстей, низкого нрава и опасного двуличия.

Когда Бесси и Эббот удалились, миссис Рид, потеряв терпение от моей теперь уже неистовой муки и диких рыданий, резко втолкнула меня обратно и заперла, не вступая в дальнейшие пререкания. Я слышала, как она удаляется, шурша платьем; и вскоре после её ухода со мною, должно быть, сделался какой-то припадок: беспамятство завершило эту сцену.