Capítulo 36 de 99

Глава 36.

Гримо заговорил

 Гримо остался наедине с палачом; трактирщик побежал за лекарем, а жена его молилась у себя.

 Через минуту раненый открыл глаза.

 -- Помогите! -- прошептал он. -- Помогите! Боже мой! Боже мой! Неужели на этом свете не найти мне друга, который помог бы мне жить или умереть?

 И он с усилием положил руку себе на грудь. Рука наткнулась на рукоятку кинжала.

 -- А! -- сказал он, словно припомнив что-то, и опустил руку.

 -- Не падайте духом, -- сказал Гримо. -- Послали за лекарем.

 -- Кто вы? -- спросил раненый, широко раскрытыми глазами смотря на Гримо.

 -- Старый знакомый, -- сказал Гримо.

 -- Вы?

 Раненый пытался припомнить черты говорившего с ним.

 -- При каких обстоятельствах мы с вами встречались? -- спросил он.

 -- Двадцать лет тому назад однажды ночью мой господин явился за вами в Бетюн и повез вас в Армантьер.

 -- Я узнал вас, -- сказал палач, -- вы один из четырех слуг...

 -- Да.

 -- Как вы здесь очутились?

 -- Проезжая мимо, я остановился в гостинице, чтобы дать передохнуть лошади. Мне сказали, что бетюнский палач лежит здесь раненый, и вдруг вы закричали. Мы прибежали на первый крик, а после второго выломали дверь.

 -- А монах? -- спросил палач. -- Вы видели монаха?

 -- Какого монаха?

 -- Который был здесь со мной?

 -- Нет, его уже не было здесь. Должно быть, он выскочил в окно. Неужели это он нанес вам удар?

 -- Да, -- сказал палач.

 Гримо приподнялся, чтобы выйти.

 -- Что вы хотите сделать?

 -- Догнать его.

 -- Не надо, прошу вас.

 -- Почему?

 -- Он отомстил мне, и хорошо сделал. Теперь, надеюсь, бог помилует меня... ведь я искупил свою вину...

 -- Объясните, в чем дело, -- сказал Гримо.

 -- Та женщина, которую ваши господа и вы заставили меня убить...

 -- Миледи?

 -- Да, миледи. Действительно, вы ее так называли.

 -- Но что общего между миледи и монахом?

 -- Это была его мать.

 Гримо пошатнулся, он глядел на умирающего мрачными, почти безумными глазами.

 -- Его мать? -- повторил он.

 -- Да, его мать.

 -- Так он знает эту тайну?

 -- Я принял его за монаха и открылся ему на исповеди.

 -- Несчастный! -- воскликнул Гримо, у которого холодный пот выступил при одной мысли о возможных последствиях такого разоблачения. -- Несчастный! Надеюсь, вы никого не назвали?

 -- Я не назвал ни одного имени, потому что ни одного не знаю; я сказал ему только девичью фамилию его матери, поэтому он и догадался. Но ему известно, что его дядя был в числе людей, произнесших ей приговор.

 И он упал в изнеможении. Гримо хотел помочь ему и протянул руку к рукоятке кинжала.

 -- Не касайтесь меня, -- сказал раненый. -- Если вы -- тащите кинжал, я умру.

 Рука Гримо замерла в воздухе, затем он ударил себя по лбу и сказал:

 -- Но если этот человек узнает когда-нибудь имена этих людей, то мой господин погиб!

 -- Торопитесь, торопитесь! -- воскликнул палач. -- Предупредите его, если он жив еще. Предупредите его товарищей... Поверьте, эта ужасная история не закончится моей смертью.

 -- Куда он ехал? -- спросил Гримо.

 -- В Париж.

 -- Кто остановил его?

 -- Двое молодых дворян, направляющихся в армию; одного из них зовут виконтом де Бражелоном; так, я слышал, называл его спутник.

 -- И этот молодой человек привел к вам монаха?

 -- Да.

 Гримо поднял глаза к небу.

 -- Такова, значит, воля всевышнего, -- сказал он.

 -- Без сомнения, -- подтвердил раненый.

 -- Это ужасно, -- прошептал Гримо. -- Но все же эта женщина заслужила свою участь. Ведь вы тоже так считаете?

 -- В минуту смерти преступления других кажутся очень малыми в сравнении со своими собственными.

 И, закрыв глаза, раненый в изнеможении упал на подушку.

 Гримо колебался между состраданием, запрещавшим ему оставить этого человека без помощи, и страхом, повелевавшим ему скакать немедленно с неожиданной вестью к графу де Ла Фер. Вдруг в коридоре послышались шаги, вошел трактирщик с лекарем, которого наконец отыскали.

 Следом за ними явилось несколько любопытных, так как молва о странном происшествии начала распространяться.

 Лекарь подошел к умирающему, находившемуся, казалось, в забытьи.

 -- Прежде всего надо удалить кинжал из груди, -- сказал он, многозначительно качая головой.

 Гримо вспомнил слова раненого и отвернулся.

 Лекарь расстегнул камзол, разорвал рубашку умирающего и обнажил грудь.

 Кинжал был погружен по самую рукоятку. Лекарь взялся за нее и потянул. По мере того как он вынимал кинжал, глаза раненого раскрывались все больше и больше, и взгляд их становился ужасающе неподвижным. Когда лезвие было все извлечено из раны, красноватая пена показалась на губах раненого. Он тяжело вздохнул. Кровь хлынула потоком из раны; умирающий со странным выражением устремил свой взгляд на Гримо, захрипел и тотчас же испустил дух.

 Гримо поднял облитый кровью кинжал, который, вызывая ужас всех окружающих, лежал на полу, сделал знак хозяину выйти с ним, расплатился с щедростью, достойной его господина, и вскочил на лошадь.

 Первою мыслью Гримо было тотчас же вернуться в Париж, но он подумал, что его долгое отсутствие встревожит Рауля, что он всего в двух милях от него и что поездка отнимет всего четверть часа, а разговор и объяснение не больше часа. Он пустил лошадь галопом и через десять минут остановился перед "Коронованным мулом", единственной гостиницей в Мазенгарбе.

 С первых же слов хозяина Гримо понял, что нашел того, кого искал.

 Рауль сидел за столом с де Гишем и его наставником. От мрачного утреннего происшествия на лицах молодых людей еще сохранилось облачко грусти, которое никак не могла рассеять веселость д'Арменжа, привыкшего наблюдать подобные зрелища глазами философа.

 Внезапно дверь отворилась и вошел Гримо, бледный, весь в пыли и еще забрызганный кровью несчастного раненого.

 -- Гримо, мой дорогой, -- воскликнул Рауль, -- наконец-то ты здесь! Извините меня, господа, это не слуга, это друг.

 И подбежав к нему, продолжал:

 -- Здоров ли граф? Скучает ли по мне? Видел ли ты его после того, как мы расстались? Отвечай же. Мне тоже есть что тебе рассказать; да, за три дня у нас было немало приключений. Но что с тобой? Как ты бледен! На тебе кровь! Откуда эта кровь?

 -- В самом деле, кровь! -- сказал граф, вставая. -- Вы ранены, мой друг?

 -- Нет, сударь, -- сказал Гримо, -- это не моя кровь.

 -- Чья же? -- спросил Рауль.

 -- Это кровь несчастного, которого вы оставили в гостинице. Он умер у меня на руках.

 -- У тебя на руках! Этот человек! Но знаешь ли ты, кто это такой?

 -- Да, -- сказал Гримо.

 -- Ведь это бывший палач из Бетюна.

 -- Да, знаю.

 -- Так ты раньше знал его?

 -- Да.

 -- Он умер?

 -- Да.

 Молодые люди переглянулись.

 -- Что ж делать, господа, -- сказал д'Арменж, -- это закон природы, которого не избегнуть и палачам. Как только я увидел его рану, я решил, что дело плохо, да и сам он, очевидно, был того же мнения, раз требовал монаха.

 При слове "монах" Гримо побледнел.

 -- Ну, за стол, за стол, -- сказал д'Арменж, который, как и все люди его времени, а тем более его возраста, не терпел, чтобы трапеза прерывалась чувствительными разговорами.

 -- Да, да, вы правы. Ну, Гримо, вели себе подать, заказывай, распоряжайся, а когда отдохнешь, мы потолкуем.

 -- Нет, сударь, -- сказал Гримо, -- я не могу оставаться ни одной минуты. Я должен сейчас же ехать в Париж.

 -- Как, в Париж? Ты ошибаешься, это Оливен туда поедет, а ты останешься.

 -- Напротив, Оливен останется, а я поеду. Я нарочно для этого и прискакал, чтобы вам об этом сообщить.

 -- Почему такая перемена?

 -- Этого я не могу вам сказать.

 -- Объясни, пожалуйста.

 -- Не могу.

 -- Что это еще за шутки!

 -- Вы знаете, виконт, что я никогда не шучу.

 -- Да, но я знаю также приказание графа де Ла Фер, чтобы вы остались со мной, а Оливен вернулся в Париж. Я следую распоряжениям графа.

 -- Но не при данных обстоятельствах, сударь.

 -- Уж не собираетесь ли вы ослушаться меня?

 -- Да, сударь, потому что так надо.

 -- Значит, вы упорствуете?

 -- Значит, я уезжаю. Желаю счастья, господин виконт.

 Гримо поклонился и направился к двери.

 Рауль, разгневанный и вместе с тем обеспокоенный, побежал за ним и схватил его за руку.

 -- Гримо, останьтесь, я хочу, чтобы вы остались.

 -- Значит, вы желаете, -- сказал Гримо, -- чтобы я дозволил убить графа?

 Он снова поклонился, готовясь выйти.

 -- Гримо, друг мой, -- сказал виконт, -- вы так не уедете, вы не оставите меня в такой тревоге. О Гримо, говори, говори, ради самого неба.

 И Рауль, шатаясь, упал в кресло.

 -- Я могу сказать вам только одно... Тайна, которой вы у меня допытываетесь, не принадлежит мне. Вы встретили монаха?

 -- Да.

 Молодые люди с ужасом посмотрели друг на друга.

 -- Вы привели его к раненому?

 -- Да.

 -- И вы имели время его разглядеть?

 -- Да.

 -- И узнаете его, если опять встретите?

 -- О да, клянусь в том, -- сказал Рауль.

 -- И я тоже, -- сказал де Гиш.

 -- Если когда-нибудь вы встретите его где бы то ни было, по дороге, на улице, в церкви, все равно где, наступите на него ногой и раздавите без жалости, без сострадания, как раздавили бы змею, гадину, ехидну. Раздавите и не отходите, пока не убедитесь, что он мертв. Пока он жив, жизнь пяти людей будет в опасности.

 И, воспользовавшись изумлением и ужасом, охватившими его собеседников, Гримо, не прибавив больше ни слова, поспешно вышел из комнаты.

 -- Ну, граф, -- сказал Рауль, обращаясь к де Гишу, -- не говорил ли я вам, что этот монах производит на меня впечатление гада?

 Через две минуты, заслышав на дороге лошадиный топот, Рауль поспешил к окну. Это Гримо возвращался в Париж. Он приветствовал виконта, взмахнув шляпой, и вскоре исчез за поворотом дороги.

 Дорогой Гримо думал о двух вещах: первое -- что если ехать так быстро, его лошадь не выдержит и десяти миль; второе -- что у него нет денег.

 Но если Гримо говорил мало, то изобретательность его от того стала только сильнее. На первой же почтовой станции он продал свою лошадь и на вырученные деньги нанял почтовых лошадей.