Зона покрытия

Деревня Молочное — это двадцать семь домов, один магазин «Алиса», три коровника и вышка. Вышка стоит на холме за крайним домом, где раньше был выгон, и если приглядеться — а Дима приглядывался, потому что больше смотреть было не на что, — она слегка не такая, как обычные вышки сотовой связи.

Чем не такая — он сформулировать не мог. Антенны те же. Решётчатая конструкция та же. Красные огни наверху мигают, как положено. Но что-то...

Ладно. По порядку.

Дима Северов, тридцать четыре года, корреспондент — бывший корреспондент — интернет-издания «Сигнал», которое закрылось в двадцать третьем. Сейчас фрилансит. Живёт в Лондоне с двадцатого года, британский паспорт получил в двадцать втором. Русский — по языку, по крови, по привычке класть сметану в борщ. Иностранец — по бумажке.

Это важно. По бумажке.

В Молочное он приехал из-за Гарри Уитмена. Уитмен — оператор Би-би-си, крепкий мужик пятидесяти двух лет, лысый от рождения (шутка — от тридцати), — вернулся из командировки в Вологодскую область и за неделю потерял брови. Потом ресницы. Потом перестал спать вообще и лёг в клинику на Харли-стрит, где ему поставили диагноз, который Дима не запомнил, что-то длинное и латинское, означающее «мы не знаем, что с вами».

Уитмен снимал сюжет про аномалию: деревня, в которой все жители спят. Не в смысле — спят и не просыпаются. В смысле — спят хорошо. Идеально. Каждую ночь, с десяти вечера до шести утра, без будильников, без бессонницы, без кошмаров. Вся деревня. Включая грудных детей. Включая — и это бесило зоотехника Кравцова — коров, которые с четырнадцатого года перестали давать молоко в ночные дойки, потому что спали как убитые.

Две тысячи четырнадцатый. Год, когда поставили вышку.

Совпадение.

Дима приехал в четверг. Или в пятницу — он не записал, а потом стало трудно вспоминать. Автобус из Вологды шёл полтора часа по дороге, которую дорогой можно назвать только из вежливости. Водитель — дядька лет шестидесяти — кивнул на рюкзак с надписью «BBC» (одолжил у Уитмена, свой забыл).

— Журналист?

— Типа того.

— К вышке?

Дима не ответил. Водитель и не ждал.

— Второй за год. Тот тоже с рюкзаком приехал. Уехал без волос.

Он засмеялся. Дима — нет.

Магазин «Алиса» работал до шести. Продавщица Зина — сухая женщина неопределённого возраста, из тех, кому может быть и сорок, и шестьдесят пять, — сдала ему комнату. Чистая, с железной кроватью, с занавесками в ромашках. Пахло чем-то — не то ванилью, не то чем-то церковным. Он поставил рюкзак, сел на кровать и посмотрел в окно.

Вышка. Отсюда — метров четыреста. Красные огни мигали ровно и медленно; если смотреть долго, казалось, что они мигают в такт дыханию.

Его дыханию.

Он отвернулся.

Первый вечер прошёл нормально. Зина принесла ужин — картошку с тушёнкой, хлеб, чай. Говорила мало: да, спим хорошо; нет, никаких проблем; вышка? — а что вышка, стоит и стоит. Связь ловит.

— Какой оператор?

Зина пожала плечами.

— А зачем мне? Я не звоню никому.

Дима проверил телефон. Четыре палки. Но оператор не определялся — вместо названия стояли цифры: 250-00. Он загуглил. Гугл сказал, что такого кода нет.

Ладно.

Спать он лёг в одиннадцать. Не уснул.

В час ночи он лежал и слушал тишину. Не обычную деревенскую тишину с собаками и ветром — абсолютную. Ватную. Такую, в которой слышишь кровь в собственных ушах, и она звучит громко, неприлично громко, как будто кто-то включил микрофон внутри черепа.

В два — встал, подошёл к окну. Деревня спала. Ни огня. Ни движения. Двадцать семь домов стояли тёмные, одинаковые, как нарисованные. На холме мигала вышка — ритмично, спокойно.

И тогда он услышал.

Не сразу. Сначала показалось, что звон в ушах. Низкий, на границе слышимости, как будто где-то далеко работал трансформатор. Но трансформаторов в деревне не было — Дима специально уточнял (газовое отопление, электричество от линии, подстанция в Кадуе).

Звук шёл от вышки. Или из-под земли. Или — и эта мысль была хуже всего — изнутри.

Он закрыл окно. Не помогло. Лёг, накрыл голову подушкой. Звук стал отчётливее; теперь в нём угадывался ритм — не музыкальный, а какой-то органический. Как сердцебиение. Не его.

Под утро — часов в пять, когда за окном начало сереть — Дима провалился в сон. Сон был короткий, душный и странный: он стоял в поле, вышка была рядом — не в четырёхстах метрах, а прямо перед ним, — и от неё шли провода. Не вниз, в землю. В него. В виски, в затылок, в позвоночник. По проводам текло что-то тёплое, частотное, похожее на голос.

Голос пел.

Он проснулся с мокрой от пота подушкой и первым клоком волос на наволочке.

Второй день. На кухне у Зины работал радиоприёмник — старый, «ВЭФ», из тех, что Дима помнил по бабушкиной квартире. Играла песня. Мужской голос, надрывный, с эхом. Что-то про Русь, про кровь, про силу. Дима не сразу узнал — SHAMAN. «Я русский».

— Одна станция ловит, — сказала Зина, не оборачиваясь. — С четырнадцатого года.

— Только эта песня?

— Разные. Но эта — чаще.

Приёмник у соседей играл то же самое. Не одновременно — хотя нет, одновременно; он стоял между двумя домами и слышал стерео, и голос попадал сам в себя без задержки, нота в ноту, как будто это была не радиотрансляция, а что-то иное.

Он позвонил редактору в Лондон. Связь была чистая — подозрительно чистая для деревни в трёхстах километрах от Петербурга.

— Мэтт, — сказал редактор. — Ты в порядке? Голос у тебя...

— Не спал.

— Уитмен тоже не спал. Возвращайся.

— Ещё день.

— Мэтт.

— Один день.

Редактор помолчал. В трубке — далеко, на фоне — играл SHAMAN. Дима убрал телефон от уха, посмотрел на экран. Четыре палки. 250-00. Вызов активен. Поднёс трубку обратно.

— ...передай привет, — сказал редактор.

— Кому?

— Я не это сказал.

— Ты сказал «передай привет».

— Мэтт, я сказал «будь осторожен». Возвращайся.

Дима нажал отбой. Из радиоприёмника на стене — он не заметил, когда Зина его включила; он не заметил, есть ли вообще в этой комнате радиоприёмник — лился тот же голос, та же песня, тот же надрыв.

На кухонном столе лежали его волосы. Не один-два. Прядь. Тёмная, с ранней сединой. Он потрогал затылок — пальцы прошли сквозь, как через мокрую траву.

Бежать.

Мысль была ясная и простая, как инструкция: встать, взять рюкзак, дойти до трассы, уехать. Он встал. Вышел.

На крыльце сидел кот — здоровый, чёрный, с жёлтыми глазами. Смотрел на вышку. Дима посмотрел тоже.

Вышка стояла ближе.

Нет. Нет, конечно нет — вышки не двигаются. Просто утром, при другом освещении... Нет. Она была ближе. Не четыреста метров — двести. Или сто пятьдесят. Он видел заклёпки на конструкции, видел провода, видел — на вышке был динамик. Маленький, серый, направленный вниз. На деревню.

Кот мяукнул — коротко, почти по-человечески — и ушёл за дом.

Дима сошёл с крыльца. Рюкзак бил по спине. Он шёл к трассе — мимо домов, мимо коровника (тишина; коровы спали в одиннадцать утра, ногами подогнутыми, как игрушечные), мимо магазина «Алиса», где за стеклом неподвижно стояла Зина и смотрела на него. Без выражения.

Из каждого дома играл SHAMAN. «Я русский».

Одновременно.

Нота в ноту.

Трасса была пуста. Ни машин, ни автобуса — расписание он не посмотрел (идиот), телефон показывал 250-00 и четыре палки и время, которое не менялось: 14:07, 14:07, 14:07.

Он стоял на обочине сорок минут. Или час. Время не менялось. Прошла одна машина — УАЗ, военного цвета, без номеров. Не остановилась. За рулём сидел человек в наушниках и улыбался.

Дима вернулся.

Не потому что решил — ноги сами. Как будто частота, этот низкий гул, который он теперь слышал постоянно, даже когда закрывал уши, даже когда кричал (а он кричал, посреди дороги, один, и деревня не проснулась), — как будто частота тянула его назад, к вышке, наматывая на невидимую катушку.

В комнате на кровати лежал его британский паспорт. Он точно помнил, что оставлял его в рюкзаке. Паспорт был открыт на странице с фотографией. Лицо его — данные его — но на снимке он был лысый.

Он провёл рукой по голове.

Пусто.

Дима сел на кровать. За окном мигала вышка — близко, совсем близко, метров тридцать, и красные огни больше не были похожи на сигнальные; они были похожи на глаза — не звериные, не человеческие — на что-то, что смотрит, фиксирует, считывает.

Радиоприёмник на стене играл тихо. Не SHAMAN. Голос — мужской, спокойный, без акцента — произнёс:

— Дмитрий Алексеевич. Ваш паспорт аннулирован. Добро пожаловать домой.

Дима закрыл глаза.

Вышка мигала ему в такт.

Наутро Зина нашла его спящим — крепко, глубоко, без сновидений. Впервые за двое суток. Впервые за четыре года.

Он улыбался.