Заклятие смехом — вариация в стиле Велимира Хлебникова

Заклятие смехом — вариация

О, рассмешите мне глаза!
Да чтоб зрачок — смеялся кругло,
да чтоб ресница — стрекоза —
звенела, дрогнув, тонко-смугло.

Смеяльня! Смехота! Смехарь!
Смешинник в горле — цап — и держит.
Не отпускает. Как янтарь —
муху. Как пахарь — пашню режет —
так смех — лицо.

А я стою.

Стою и слышу: вот — числа.
Они гудят. Три-семь-один.
Они несут меня — вёсла
невидимых — нет, неслучившихся — ладей.

Числоречь! Времяпашня!
Времеслов, временарь — братья мои,
вы, поющие корнем,
вы, режущие слово на дольки,
как яблоко — зубами — хруст —
и сок бежит по подбородку.

Вот — дерево. Но я скажу: древло.
И древло — задрожит.
Потому что имя — первее предмета.
Предмет — отстаёт от имени,
как тень — от бегущего мальчика.

Мальчик бежит — тень отстаёт.
Слово сказано — вещь появляется.
А если слово — новое?
Тогда и вещь — новая.

Древло. Небеска. Травеча.
Землюга.

Вот! — земля, но огромная,
грузная, с бычьими боками,
с глиной под ногтями —
землюга.

А звёзды — звездори.
Они — дикие. Они не в атласах.
Они — за атласами,
там, где бумага кончается
и начинается — что?

Молчание. Нет. Не молчание.
Молчалище.

Я стою в молчалище,
как в поле,
и слышу, как числа
прорастают сквозь землюгу,
тянутся к звездорям,
и смех — вот он — смех —
возвращается.

Смеево! Смеюнчик! Рассмеяка!
Губы — дрожат — от хохотни.
И мир — рассмеян. Снова. Наконец.
Как будто кто-то тряхнул его — за шиворот —
и посыпались: листья, птицы, имена.