Тридцать шестая ночь без сна

Первые три ночи Артём списал на стресс. Ну бывает. Конференция, доклад, потом этот скандал с заведующим. Нормально. Тело устанет — уснёт.

На пятую ночь он принял золпидем. Таблетка растворилась в желудке, но сон не пришёл. Артём лежал на спине, слушая, как в трубах гудит вода, и считал трещины на потолке. Их было семнадцать. Потом восемнадцать. Потом он уже не был уверен.

На девятую ночь он вспомнил бабушку. Она умерла, когда ему было двенадцать. Странная смерть — не спала три месяца, потом впала в кому и не вышла. Врачи говорили: нейродегенерация. Отец тогда напился и сказал матери: «Это у нас в роду. Это по крови». Мать заплакала. Артём подслушал из-за двери и забыл. Вспомнил вот только сейчас.

Фатальная семейная бессонница. Прионное заболевание. Артём знал всё о нём из учебников: мутация в гене PRNP, аминокислота 178, аспарагиновая кислота заменяется на аспарагин. Таламус разрушается. Сон исчезает навсегда. Средняя продолжительность — от семи до тридцати шести месяцев. Лечения нет.

Он сделал генетический тест на двенадцатую ночь. Результаты обещали через неделю. Но Артём уже знал. Он чувствовал, как что-то менялось внутри черепа — не боль, нет. Скорее отсутствие. Будто кто-то аккуратно вынимал детали из механизма, и шестерёнки ещё крутились по инерции, но с каждым оборотом всё медленнее.

На шестнадцатую ночь появился пот. Артём просыпался — нет, не просыпался, он ведь не спал — обнаруживал себя в мокрой постели. Термометр показывал тридцать восемь и два. Зрачки в зеркале были как булавочные головки, хотя в ванной горела одна тусклая лампа.

Он позвонил коллеге. Максим Ильич, старый нейрофизиолог, выслушал его и долго молчал.

— Приходи. Сделаем полисомнографию.

Полисомнография показала ноль. Ни одной фазы сна за восемь часов записи. Артём лежал с электродами на голове и смотрел в потолок. Аппарат рисовал ровные линии бодрствования. Максим Ильич снял очки и протёр их. Потом надел. Потом снял снова.

— Такого не бывает, — сказал он.
— Бывает, — ответил Артём. — Вы же знаете.

На двадцатую ночь мир начал плыть. Не метафора — буквально. Стены квартиры слегка покачивались, как палуба. Артём хватался за дверные косяки и понимал, что это галлюцинации. Таламус уже был повреждён достаточно, чтобы мозг начал достраивать реальность сам, без входящих сигналов.

Он вёл дневник. Почерк портился с каждым днём.

День 22: видел бабушку в коридоре. Она стояла у стены и смотрела. Лицо было как при жизни, только глаза закрыты. Я моргнул — исчезла.

День 24: кот соседки сидел на подоконнике и смотрел в окно. Я уверен, что сосед переехал год назад. У него не было кота.

День 25: не могу глотать нормально. Вода попадает не туда. Кашлял полчаса.

День 27: кто-то дышит в углу спальни. Тяжело, с присвистом. Проверил — никого. Дышание не прекратилось.

День 29: получил результаты теста. Мутация D178N на аллели 129M. Подтверждённая. Фатальная семейная бессонница.

Артём сложил бумагу и убрал в ящик стола. Удивления не было. Был только этот звук дыхания из угла, который теперь не прекращался даже днём.

На тридцатую ночь он перестал различать квартиру и что-то другое. Иногда он был в коридоре — длинном, бесконечном, без дверей. Иногда на кухне, но кухня была не его. Потолки слишком высокие. Кран капал чёрной водой. Артём набирал её в стакан и подносил к губам, а потом обнаруживал себя стоящим посреди комнаты с пустыми руками.

На тридцать вторую ночь существо из угла вышло. Артём не видел его — но чувствовал, как продавливается матрас рядом. Как чужое тепло подбирается к боку. Как дыхание касается шеи.

— Ты не настоящее, — сказал Артём в темноту. Голос был хриплый, чужой.

Дыхание участилось. Словно в ответ.

На тридцать четвёртую ночь Артём попытался лечь и закрыть глаза. Не ради сна — он знал, что сна больше не будет никогда. Просто хотел перестать видеть. Но веки не закрывались. Мышцы не подчинялись. Он лежал с открытыми глазами и смотрел, как по потолку медленно расползается пятно — влажное, тёмное, пульсирующее.

Пятно имело форму лица. Бабушкиного лица.

На тридцать шестую ночь дневник обрывается. Последняя запись сделана не почерком Артёма — буквы крупные, детские, неровные. Всего одна строчка:

«Мы не спим. Мы никогда не спали. Мы ждали, пока ты перестанешь».

Артёма нашёл участковый через три дня. Он сидел в кресле с открытыми глазами. На лице — выражение абсолютного, концентрированного ужаса. Вскрытие показало обширное губчатое перерождение таламуса. Стандартная картина для прионного заболевания.

Но был один момент, который патологоанатом не включил в отчёт, потому что не знал, как его сформулировать. На внутренней стороне век Артёма — на обоих — были царапины. Как будто кто-то пытался закрыть их изнутри.