Та, что светится

Гроза началась в половине одиннадцатого. Катя стояла у окна — не потому что любила грозы, а потому что стиральная машина опять выбила пробки, и делать было решительно нечего.

Молнии ложились плашмя за Можайкой, за промзоной, за чёрными коробками гаражей. Красиво, если честно. Катя поймала себя на том, что считает секунды между вспышкой и громом. Четыре. Три. Два.

Один.

Грохнуло так, что звякнула посуда в сушилке. И — одновременно — в комнату вплыл свет.

Не луч. Не отблеск. Шар. Размером с грейпфрут, молочно-белый, с голубоватым ободком. Он вошёл через форточку — или через щель рядом с форточкой, Катя не разобрала — и завис посреди комнаты, на уровне её лица.

Шаровая молния. Катя слышала о них. Читала. Даже видела документалку на Ютубе, где мужик из Воронежа снял на телефон что-то похожее — мутное, трясущееся видео на сорок секунд. Под видео было три тысячи комментариев, и половина — «фейк».

Не фейк.

Она стояла совершенно неподвижно. Из документалки запомнилось одно: не двигаться. Или двигаться? Нет — не двигаться. Или... Катя не помнила. Мысли разбегались, как тараканы при включённом свете.

Шар висел. Тихо гудел — на грани слышимости, как трансформаторная будка за стеной. От него шло тепло: мягкое, почти приятное. Кошачье.

Секунд через десять — или тридцать, время стало вязким — шар сдвинулся. Влево. К книжной полке. Катя перевела взгляд, не поворачивая головы (шея задеревенела), и увидела, как свет задержался у корешков. Будто читал названия.

Бред. Это плазма. Физика. Электрический разряд, запертый в... в чём-то. Она не помнила, в чём именно.

Шар двинулся дальше. Мимо выключенного телевизора — экран на секунду вспыхнул, мелькнула полоса помех. Мимо зеркала — и Катя успела заметить, что в отражении шар был не белый, а тёмный. Дыра в воздухе вместо света. Она моргнула; отражение стало нормальным.

Показалось. Наверное.

Шар подплыл к двери в спальню. Остановился. Катя почему-то подумала: он принюхивается. Идиотская мысль. У плазмы нет носа. У плазмы нет намерений. У плазмы нет...

Шар развернулся. Не перед дверью — от двери, обратно к Кате. И двигался теперь быстрее.

Она отступила. Один шаг. Шар остановился ровно на том расстоянии, на котором был до её шага — будто между ними натянута невидимая нитка фиксированной длины.

— Тихо, тихо, — сказала Катя вслух. Кому — себе? Ему? Она не знала. Голос звучал хрипло. Чужой голос.

Минуту они стояли так: женщина и кусок плазмы. Потом Катя сделала шаг вправо. Шар повторил. Влево — повторил. Как в зеркале, только зеркало было живое, горячее и гудело.

Погасла гроза. Именно погасла — не утихла, не ушла, а оборвалась, будто кто-то дёрнул рубильник на небе. Дождь прекратился в полсекунды. Тишина навалилась такая, что Катя услышала собственный пульс — в горле, не в ушах.

Шар не исчез.

Шаровая молния должна исчезать после грозы. Катя помнила это точно — вот это она помнила. Разряд рассеивается, шар гаснет. Секунды, максимум минута. Она стояла и ждала.

Пять минут.

Десять.

Шар висел, гудел и смотрел. У него не было глаз — Катя это понимала. Но ощущение чужого внимания, липкое, плотное, как мокрая ткань на лице, никуда не девалось. Она подняла руку; шар чуть поднялся. Опустила — опустился. Поднесла ладонь ближе — жар усилился, не обжигающий, но внятный. На тыльной стороне кисти встали все волоски.

— Что тебе надо? — спросила она.

И шар мигнул. Раз, два. Как моргание. Как ответ.

Катя медленно попятилась в коридор. Шар не последовал — остался на месте. Она нащупала на вешалке куртку; ключи — в кармане, слава богу. Дверной замок. Провернула.

Шар рванулся к ней.

Не поплыл — рванулся, со свистом рассекая воздух. Катя успела захлопнуть входную дверь и услышала, как с той стороны что-то ударилось. Звук был глухой, мягкий, как будто в дерево ткнулось что-то живое.

Она стояла на лестничной площадке, тяжело дыша. Сквозь щель под дверью пробивался белый свет.

Потом — голос. Тихий, электрический, как радиопомехи, сложившиеся случайно в слова. Два коротких слога. Катя не сразу поняла.

Потом поняла.

«Ка-тя.»

Она побежала вниз, перескакивая через три ступени. Выскочила на улицу — тёплый, душный воздух после грозы, лужи на асфальте, мокрая скамейка у подъезда. Тишина. Ни одного горящего окна во всём доме. Ни одного — кроме её окна на четвёртом этаже.

За стеклом, за тюлевой занавеской, плавал белый свет. И — Катя могла поклясться — он прижимался к стеклу изнутри. Как лицо. Как ладонь.

Она позвонила в МЧС. Дежурный выслушал, помолчал и сказал: шаровая молния живёт от секунд до минуты, после грозы — невозможно, вы уверены, что вам не показалось?

Катя была уверена.

Она просидела на мокрой скамейке до четырёх утра. Свет в окне не гас. Иногда — ей чудилось или нет — он перемещался из комнаты в комнату. Кухня. Спальня. Снова зал. Как будто кто-то ходил по квартире, осваивался, трогал её вещи.

К утру свет погас.

Катя поднялась, открыла дверь. В квартире пахло озоном и чем-то ещё — сладковатым, незнакомым. На зеркале в прихожей, на пыльной поверхности, которую она вечно забывала протирать, остался след. Не палец — что-то круглое, размером с грейпфрут. Отпечаток был тёплый.

С тех пор — каждую грозу. Ровно в тот момент, когда первая молния попадала в громоотвод на крыше соседнего дома, Катя чувствовала: в комнату входит что-то.

Она больше не видела шар.

Но гул — этот тихий, трансформаторный, почти кошачий гул — она слышала каждый раз. Вчера позвонила электрику. Пожаловалась на фон в розетках. Электрик проверил проводку, щиток, заземление. Пожал плечами.

— А откуда тогда гудит? — спросила Катя.

Электрик прислушался.

— Ниоткуда. Тихо же.

Катя кивнула. Он ушёл.

Гудение не прекратилось. Оно было совсем рядом. За левым плечом. Тёплое.

Она больше не оборачивалась.