Сомнамбула: между двумя берегами ночи

Художница Нелли рисует во сне. Каждое утро на мольберте — новый портрет мужчины, которого она никогда не видела наяву.

Это началось после переезда в мансарду на Васильевском острове. Квартира была странной: потолки скошенные, окна круглые, как иллюминаторы, а в стенах — ниши, будто кто-то замуровал в них секреты. Нелли выбрала её за свет. Утром солнце заливало мансарду так, что каждая пылинка становилась золотой. Но ночью здесь было иначе.

Ночью мансарда дышала.

Нелли обнаружила первый портрет утром вторника. Она проснулась с ноющими пальцами — под ногтями засохла масляная краска цвета индиго. На мольберте стоял холст, который она не помнила, как натягивала. На холсте — мужское лицо. Не красивое в классическом смысле, но из тех лиц, на которые смотришь и не можешь остановиться. Тяжёлые веки, резкая линия челюсти, губы, сжатые так, словно он сдерживает слово, которое изменит всё. И глаза — цвета грозового неба за секунду до молнии.

Нелли стояла перед портретом двадцать минут. Она рисовала маслом пятнадцать лет, но никогда — так. Мазки были уверенными, почти агрессивными, и в них была страсть, которую она не узнавала как свою.

«Сомнамбулизм», — сказала она себе. Погуглила симптомы. Записалась к неврологу. Выпила кофе.

На следующее утро — ещё один портрет. Тот же мужчина, но ближе. Словно камера приблизилась. Она видела теперь шрам над его бровью — тонкий, серебристый. И ямочку на подбородке. И то, как тёмные волосы падают на лоб непослушной прядью.

На третье утро — его руки. Крупные, с длинными пальцами, перепачканными чем-то чёрным. На безымянном — старинный перстень с тёмным камнем.

На четвёртое — его спина. Широкие плечи, на лопатке — родинка в форме полумесяца.

Нелли перестала ходить к неврологу.

***

Она не могла объяснить это подруге Тане, которая забежала на кофе и замерла перед рядом портретов, прислонённых к стене.

— Нелл, это кто?
— Не знаю.
— Как — не знаю? Ты же его рисуешь!
— Я рисую его во сне. Я не знаю, кто он.

Таня посмотрела на неё долгим взглядом, в котором беспокойство боролось с любопытством.

— Он горячий, — сказала наконец Таня. — Если найдёшь его — дай мне знать.

Нелли не рассказала ей остального. Не рассказала, что каждую ночь, засыпая, она чувствует тепло чужих рук на своих — как он направляет кисть, как его пальцы смыкаются поверх её пальцев, как его дыхание щекочет ей шею. Не рассказала, что просыпается с учащённым пульсом и ощущением, что только что потеряла что-то важное. Не рассказала, что начала бояться не ночи, а утра — момента, когда он исчезает.

***

Галерейщик Артём увидел портреты, когда зашёл за заказанным натюрмортом.

— Это... что это, Нелли?
— Личное.
— Это гениально. Я хочу выставку.

Она согласилась. Не ради денег, не ради славы — ради безумной, иррациональной надежды, что если его лицо увидят сотни людей, кто-нибудь скажет: «Я знаю его. Его зовут...»

Выставка открылась в пятницу вечером. Двадцать три портрета одного и того же мужчины — в разных ракурсах, в разном свете, с разными эмоциями. Критики говорили об одержимости, о «новом прерафаэлитстве», о «визуальной поэзии тоски по недостижимому». Нелли стояла с бокалом вина и улыбалась, и никто не видел, как у неё дрожат руки.

Он пришёл за полчаса до закрытия.

Нелли почувствовала его прежде, чем увидела. Воздух в галерее изменился — стал плотнее, теплее, словно кто-то зажёг невидимый камин. Она обернулась.

Он стоял перед её портретом — тем, самым первым, с глазами цвета грозы. Стоял и смотрел на своё лицо, и выражение его собственного лица было таким, что у Нелли перехватило горло.

Он был точно таким, как на холстах. Каждая линия, каждая тень, каждый шрам. На нём было тёмное пальто, и на безымянном пальце тускло мерцал перстень с чёрным камнем.

Он обернулся. Их глаза встретились.

И Нелли поняла: она не рисовала его во сне. Она рисовала его из сна — вытаскивала по кусочку, мазок за мазком, из темноты в реальность.

Он подошёл. Остановился на расстоянии вытянутой руки — том самом расстоянии, которое она ощущала каждую ночь.

— Ты рисуешь меня уже триста лет, — сказал он.

Его голос был именно таким, каким она слышала его на границе сна — глубоким, с хрипотцой, словно он долго молчал и наконец решился.

— Это невозможно, — прошептала Нелли.

— А двадцать три портрета человека, которого ты никогда не видела? Это возможно?

Он улыбнулся. Улыбка была тёплой и опасной одновременно — как огонь, к которому тянешь руки, зная, что обожжёшься.

— Кто ты? — спросила она.

— Тот, кого ты зовёшь каждую ночь.

— Я никого не зову.

— Твои руки зовут. Твоя кисть зовёт. Каждый мазок — это моё имя, произнесённое на языке, который старше слов.

Он поднял руку — медленно, осторожно, давая ей возможность отступить — и коснулся пятна лазурной краски на её щеке. Его пальцы были тёплыми. Настоящими. Живыми.

— Триста лет, — повторил он. — В каждой жизни ты рисуешь меня. И каждый раз, когда заканчиваешь последний портрет...

Он замолчал.

— Что? — Нелли сжала бокал так, что побелели костяшки. — Что происходит?

— Ты просыпаешься.

***

Галерея опустела. Свет приглушили. Они стояли среди двадцати трёх его лиц, и Нелли чувствовала, как реальность истончается вокруг них, как бумага, поднесённая к свече.

— Сколько портретов осталось? — спросила она.

— Один. Двадцать четвёртый.

— И когда я его нарисую...

— Ты проснёшься. Или нет. Впервые за триста лет — выбор за тобой.

Он протянул ей руку. На его ладони лежала кисть — её кисть, из колонка, с деревянной ручкой, стёртой от тысяч прикосновений.

— Нарисуй меня сейчас, — сказал он. — Наяву. Не во сне. И реши, где ты хочешь остаться.

Нелли посмотрела на кисть. Потом — на него. На его глаза, в которых собиралась гроза — настоящая, электрическая, от которой в груди гудело, как от трансформатора.

Она взяла кисть.

Их пальцы соприкоснулись, и Нелли почувствовала то, что чувствовала каждую ночь во сне — только в тысячу раз сильнее. Жар, от которого плавился воздух. Притяжение, которому невозможно было сопротивляться. Голод — не физический, а какой-то более глубокий, словно её душа годами голодала и наконец увидела хлеб.

— Я не знаю, — сказала она, — проснусь ли я.

— Никто никогда не знает.

Он наклонился к ней. Его губы остановились в миллиметре от её губ.

— Но ты всё равно рисуешь.

В ту ночь Нелли не уснула. Она рисовала — двадцать четвёртый портрет. Он стоял перед ней, живой и невозможный, и свет в мансарде менялся: из лунного в золотой, из золотого — в тот странный, грозовой, янтарный, цвета его глаз.

Когда последний мазок лёг на холст, Нелли опустила кисть.

И мир мигнул.

Она стоит в мансарде. Утро. Солнце бьёт в круглые окна. На мольберте — двадцать четвёртый портрет, самый живой из всех, настолько живой, что кажется, он сейчас шагнёт с холста.

Мансарда пуста.

Но на столе, рядом с палитрой, лежит перстень с чёрным камнем. Тёплый, словно его только что сняли с пальца.

И на обороте холста — одно слово, написанное почерком, который Нелли узнаёт как свой собственный:

«Жди».