Скандал длиной в 40 лет: почему Нобелевская премия так и обошла Филипа Рота

Сегодня — 93 года со дня рождения Филипа Рота. Человека, которого Нобелевский комитет обходил стороной сорок лет — методично, почти с каким-то злорадным удовольствием — пока не стало поздно. Он умер в 2018-м, не дождавшись. Скандал? Официально нет. Но литературный мир знает правду.

Рот родился 19 марта 1933 года в Ньюарке, штат Нью-Джерси. Еврейская семья, средний класс, небольшой американский город, который потом сгорит в расовых бунтах шестьдесят седьмого года. Всё это войдёт в его книги. Там вообще многое входило — настолько многое, что критики десятилетиями ломали голову: где заканчивается Филип Рот и начинается его альтер-эго Натан Цукерман? Где автор, где персонаж, а где дымовая завеса для тех, кто слишком много спрашивает? Рот улыбался. Молчал. Писал следующий роман.

«Жалоба Портного» вышла в 1969-м. И ударила. Не метафорически — буквально, как кулак под дых. Александр Портной — молодой еврейский невротик из Нью-Джерси — часами жалуется психоаналитику на свою мать. И на свою сексуальность. И снова на мать. Откровенно — это мягко сказано. Раввины публично осуждали. Книгу где-то запрещали. Мать самого Рота, по слухам, несколько месяцев с ним не разговаривала. Роман стал бестселлером немедленно. Конечно — люди хотели знать, что там такого.

Но вот чего обычно не говорят: это не про секс. Про него там, да, есть. Но книга — про ловушку. Про еврейского молодого человека, застрявшего между двумя мирами: традицией, которую он не принимает, и свободой, которую не умеет взять. Мать давит — как пресс. Страна зовёт — к ассимиляции, к успеху, к американской мечте. Портной орёт в трубку психоаналитику, и в этом крике — что-то очень живое. Больное. Узнаваемое.

Темнота.

«Американская пастораль» — 1997 год, Пулитцер. Это уже совершенно другой Рот. Медленный. Эпический. Беспощадный. Свид Левов — красивый, спортивный, добрый, богатый, успешный — стоит и смотрит, как его идеальная жизнь разваливается в труху. Дочь взрывает почтовое отделение в знак протеста против войны во Вьетнаме. Прячется. А он — отец, которого все любят, которого называют «Шведом» за арийскую внешность — стоит посреди своей большой фермы и не понимает, где он ошибся. Понять не может. Потому что не ошибся нигде. Просто американская мечта оказалась хрупче, чем казалось снаружи.

В этом весь Рот. Он не пишет о злодеях. Он пишет о людях, которые делали всё правильно — и всё равно потеряли.

«Человеческое пятно», 2000-й. Колман Силк, профессор классической литературы, произносит слово, которое кто-то принимает за расистское оскорбление. Карьера рушится; он уходит. За кадром — то, что знает только читатель: Силк сам афроамериканец. Всю жизнь скрывавший это; выдававший себя за еврея; в юности отрёкшийся от собственной матери ради белого будущего. Роман вышел в разгар клинтоновского скандала с Левински — и Рот намеренно, злорадно использовал этот фон. Эпоха новых охотников на ведьм. Политкорректность как орудие линчевания. Острее некуда — и сегодня, четверть века спустя, книга не стала менее острой.

Нобелевская. Вот где начинается настоящий скандал — хотя официально скандала нет. Рот получил всё, что можно получить, не получив Нобеля: Пулитцер, Национальную книжную премию дважды, PEN/Faulkner трижды, Международную букеровскую. Его называли величайшим американским прозаиком второй половины двадцатого века. Называли так не критики-одиночки — так говорили все. И всё равно — каждую осень Стокгольм объявлял другие имена. Сорок лет подряд. Потом Рот умер. Премию дали Токарчук. Потом — Хандке. Делайте выводы.

Что там происходило внутри комитета — неизвестно; протоколы засекречены на пятьдесят лет. Есть версия, что Рота не любили за «чрезмерную американоцентричность». Есть версия — за грубость и сексуальную откровенность. Есть версия — что кто-то конкретный, с правом вето, держал его кандидатуру под замком годами. Рот об этом публично не говорил. В 2012-м объявил, что уходит. «Немезида» — последний роман. Всё. Финита. Он написал более тридцати книг за полвека — и просто закончил.

Шесть лет он прожил, не написав ничего. Читал. Давал редкие интервью. В одном из них говорил о том, что писательство — это ежедневное ощущение собственной недостаточности; что борьба со словами, раньше бывшая смыслом, в какой-то момент перестаёт стоить свеч. В мае 2018-го умер от сердечной недостаточности в нью-йоркской больнице. Ему было восемьдесят пять.

Девяносто три года. Число — просто повод. Но иногда полезно остановиться и вспомнить: был человек, который писал о том, как трудно быть американцем, евреем, мужчиной, сыном — всё одновременно, без права выбрать что-то одно. Без сантиментов. Без утешений. Иногда с таким грубым юмором, что непонятно — смеяться или краснеть, — а потом понимаешь, что это одно и то же.

Нобелевскую он не получил. Его это, судя по всему, не грызло — или грызло, но внутри, там, куда посторонних не пускал. Книги остались. И раздражают до сих пор — именно тех, кому должны были понравиться.