Седьмой день: глава, вырванная из рукописи «Войны миров»

Эту главу я вычеркнул из рукописи дважды. Первый раз — потому что не мог дописать. Второй — потому что дописал.

Седьмой день вторжения. Среда. Или четверг — к тому моменту дни недели потеряли всякий смысл, как теряет смысл расписание поездов, когда рельсы оплавлены тепловым лучом. Я находился где-то между Мортлейком и Кью, в подвале дома, от которого остались три стены и половина крыши. Половина — это я щедро. Треть, может быть.

Со мной была женщина. Имени я не запомнил — или она не назвала. Одно из двух. Она прижимала к себе свёрток из серого одеяла, и свёрток иногда шевелился, а иногда нет, и каждый раз, когда он замирал, женщина подносила ухо к самому его краю и слушала. Потом выпрямлялась. Молчала. Я не спрашивал.

Чёрный дым.

О нём я писал, и немало, но одно дело — описывать его свойства с дистанции нескольких месяцев, сидя за столом, в кабинете, где пахнет табаком и перо царапает бумагу; и совсем другое — лежать на полу, вжавшись лицом в кирпичную крошку, и чувствовать, как он подбирается. Не запах. У чёрного дыма нет запаха в привычном понимании. Есть — вкус, что ли. Металлический, как если лизнуть монету. Нет, не так. Как если вам в горло насыпали мелкой стальной стружки, и вы пытаетесь дышать через неё. Вот так.

Женщина сидела тихо. Ребёнок (я думал — ребёнок) тоже.

Время тянулось, как расплавленная смола. Я считал удары сердца. Досчитал до двухсот тридцати семи, сбился, начал заново. За стеной — той, что ещё стояла, — раздавался мерный гул: тяжёлый, ритмичный, от которого вибрировал пол. Марсианская боевая машина. Я знал этот звук. Шаг — пауза. Шаг — пауза. Шаг — и вдруг остановка.

Тишина.

Самое страшное на войне — не взрывы. Не огонь. Тишина. Потому что взрыв — это уже свершившееся; ты жив, раз слышишь. А тишина — это ожидание. Пустой бланк, который может быть заполнен чем угодно.

Машина стояла. Я это чувствовал — по тому, как дрожала земля, мелко и непрерывно, словно гигантский механизм работал на холостом ходу. Потом — металлический скрежет. Щупальце? Мне представлялось, что одно из тех гибких стальных щупалец, какими марсиане подбирали людей (подбирали — именно так, как подбирают с земли мусор), сейчас скользит вдоль стены. Ищет. Я прижал ладонь ко рту. Не из страха закричать — нет. Из страха дышать.

Женщина смотрела на меня. Глаза — два тёмных пятна на сером лице. Она покачала головой. Медленно, еле заметно. Не «нет» — а «не двигайся». Я понял.

Прошла минута. Или час.

Потом — шаг. Ещё один. Машина двинулась дальше. Гул стал отдаляться. Я выдохнул — и обнаружил, что лежу в луже собственного пота. Рубашка промокла насквозь, прилипла к спине. Июль, подвал, жара, и надо мной — три этажа битого кирпича, прогретого солнцем. Печь. Самая настоящая печь.

— Воды нет, — сказала женщина. Первые слова за несколько часов. Голос — ровный, деловой, как будто она обсуждала покупки в лавке. — Последнюю я отдала ему.

Ему — это свёртку.

— Я попробую найти, — сказал я.

Она посмотрела на меня так, как смотрят на идиота, который предлагает починить паровую машину молитвой. Но ничего не сказала.

Я выбрался через пролом в восточной стене. Снаружи — красное. Марсианская трава (я тогда ещё не знал, что она называется красной травой; я называл её «дрянью» — коротко и точно) уже оплела всё: столбы, ограды, опрокинутую повозку. Росла быстро. Невозможно быстро. Утром, когда мы прятались, улица была просто разбита; теперь она выглядела так, будто по ней прошла не война, а сумасшедший садовник с семенами из ада.

Я двигался короткими перебежками — от стены к стене, от укрытия к укрытию. Паника первых дней прошла; осталась тупая, вязкая осторожность. Не храбрость. Нет. Скорее — привычка. Человек привыкает ко всему. Даже к концу света. Это, пожалуй, самое отвратительное наше свойство.

Воду я нашёл. В разбитой кухне через два дома — кран, из которого ещё текла тонкая струйка. Лондонский водопровод агонизировал, но ещё не умер. Я набрал воду в найденный котелок (помятый, с отломанной ручкой — но мне было всё равно) и потащил обратно.

По дороге я увидел человека.

Он лежал поперёк тротуара. Лицом вниз. Одежда цела, видимых ран нет — чёрный дым, очевидно. Я хотел пройти мимо. Потом остановился. Нагнулся. Зачем? Не знаю. Может, проверить пульс. Может — просто убедиться. В чём? Что он мёртв? Что я — нет?

Карманы. Я обыскал его карманы. Не горжусь этим. Но мораль — странная штука; она хорошо работает в гостиных, при свечах и в обществе; а в подвале среди руин, когда хочется пить и жить, она — как зонтик в ураган. Вежливый аксессуар, не более.

Нашёл: перочинный нож (хороший, шеффилдской стали), спички в жестяной коробочке, три шиллинга и письмо. Письмо было адресовано некоему мистеру Уолтеру Прайсу — адрес в Ричмонде. Я не стал читать. (Спустя месяцы, разбирая заметки, я нашёл это письмо и прочёл. Обычное письмо. Жена писала мужу о ценах на уголь. Дата — четвёртого числа. За два дня до первого цилиндра.)

Вернулся. Женщина пила жадно, запрокинув голову. Потом поднесла котелок к свёртку. Долго — мучительно долго — поила из ладони. Я отвернулся.

— Он не умрёт, — сказала она. Не мне. Себе.

Ночью — если это можно назвать ночью, когда зарево пожаров освещает небо не хуже полной луны — я лежал без сна и слушал Лондон. Город умирал. Не тихо, нет — с хрипом, с треском обваливающихся перекрытий, с далёким воем, который мог быть ветром в руинах, а мог быть и не ветром. Иногда — зелёная вспышка на горизонте. Тепловой луч. Иногда — глухие удары, будто великан бьёт кулаком в землю.

Женщина спала. Или делала вид.

Я думал о жене. Потом — о марсианах. Потом — ни о чём. Просто лежал и существовал. Есть что-то утешительное в самом факте существования, когда всё вокруг указывает на то, что существовать ты не должен. Мелкое, может быть, утешение. Мелочное. Но у меня не было другого.

На рассвете женщина ушла. Я проснулся — а её нет. И свёртка нет. И котелка — тоже. Остался только след в пыли на полу: она сидела, привалившись к стене, и пыль запомнила её форму. Человеческий контур в кирпичной крошке. Через час его засыпало новой пылью. Через два — его не было.

Вот, собственно, и всё.

Я вычеркнул эту главу, потому что она ничего не добавляет к рассказу о вторжении. Ни стратегически важных наблюдений, ни описаний марсианской техники, ни драматических столкновений. Женщина в подвале, мёртвый человек на тротуаре, ржавая вода из крана. Что тут рассказывать?

А вычеркнул второй раз — потому что именно это и нужно рассказывать.