Счёт до восьми

Глеб ненавидел танцевать.

Не так, как нормальные люди ненавидят — ну, поморщился, отказался на корпоративе, забыл через пять минут. У Глеба это сидело глубже. Где-то между рёбрами и позвоночником, в том месте, которое не покажешь врачу. Жена — бывшая жена — водила его на сальсу. Один раз. Он простоял весь урок у стены, а потом его вырвало на парковке. Не от нервов. Ну, может, от нервов. Он не знал, от чего.

Квартиру на Бакунинской он снял в феврале. Второй этаж, потолки три двадцать, паркет ёлочкой — старый, скрипучий, местами вспученный, как кожа после ожога. Риэлтор сказала: раньше тут жила балерина. Сказала это так, будто это должно было поднять цену. Глеб не стал уточнять, куда балерина делась. Не его дело.

Первую неделю было тихо.

На восьмой день — стук. Глеб лежал в темноте (он засыпал поздно; кто не засыпает поздно в феврале?) и услышал: тук-тук-тук. Пауза. Тук-тук-тук. Пауза. Ритмично. Как метроном, только с человеческой неточностью — третий удар чуть позже, чем должен. Он решил: соседи снизу. Перевернулся на другой бок.

На следующую ночь — то же. И на следующую.

К четвёртой ночи он понял, что стук идёт не снизу. Он шёл из пола. Из его пола. Из паркета ёлочкой, который скрипел под ногами даже когда Глеб ходил в носках.

Тук-тук-тук. Пауза.

Три четверти. Вальс.

Глеб не разбирался в музыке. Он вообще мало в чём разбирался — работал оценщиком в страховой, считал убытки от заливов и пожаров. Но вальс на три четверти он узнал, потому что мать в детстве заставляла его ходить в танцевальный кружок. Два месяца. Он ходил, а потом устроил истерику такой силы, что соседи вызвали участкового. Мать больше не настаивала.

Три четверти. Раз-два-три. Раз-два-три.

Он включил свет. Стук прекратился. Паркет лежал как лежал — старый, потёртый, рыжий. Ни одна плашка не шевелилась. Выключил свет. Тишина. Потом — тук-тук-тук. Но теперь другое: шарканье. Будто кто-то — босой, с сухими пятками — скользил по паркету. Два шага вперёд, шаг в сторону. Поворот. Два шага вперёд, шаг в сторону. Глеб лежал и считал. Он не хотел считать. Его мозг считал сам.

Раз — два — три. Раз — два — три.

Утром он осмотрел пол. На коленях, с фонариком от телефона. И нашёл: царапины. Дугообразные, тонкие, как от ногтей. Они шли по кругу — правильному кругу, будто кто-то провёл циркулем. Диаметр — метра два. В центре комнаты.

Царапины были свежие. Паркет под ними — светлый, незатемнённый.

Глеб позвонил риэлтору. Та не взяла трубку. Он написал. Без ответа. Он набрал ещё раз, потом ещё. На четвёртый раз пришло сообщение: «Квартира сдана по договору. Претензии — в управляющую компанию». Ну спасибо.

Ночью он не спал. Сидел в кресле, ноутбук на коленях, наушники в ушах — какой-то подкаст про страховое право. Скука надёжная, как бетон. В три часа ночи он снял наушники, чтобы сходить на кухню.

Тишина.

Он сделал чай (зелёный, без сахара; бывшая жена приучила, а привычка осталась, хоть жена и не осталась) и понёс кружку обратно. В коридоре остановился.

Из комнаты — музыка.

Не стук. Музыка. Тихая, как из-под воды. Вальс. Настоящий — с мелодией, с инструментами. Струнные. Может быть, пианино; Глеб не отличал. Звук шёл отовсюду — из стен, из потолка, из пола. Чай он уронил. Кружка не разбилась — упала на бок, покатилась, зелёная лужа растеклась по плитке. Глеб стоял и слушал.

Музыка играла примерно минуту. Потом смолкла. Как отрезало.

Он зашёл в комнату. Свет включать не стал — хватило фонарика. Круг на полу стал больше. Или ему показалось. Царапины теперь шли в два ряда — один внутри другого. Концентрические круги. В центре — ничего. Чистый паркет.

Следующим вечером Глеб купил камеру. Дешёвую, с ночным режимом, из магазина на углу. Поставил на шкаф, направил на пол. Включил запись. Лёг спать — вернее, лёг в темноте с открытыми глазами.

В 2:47 начался стук.

Глеб не шевелился.

Стук перешёл в шарканье. Шарканье — в шаги. Шаги были отчётливые: каблук, носок, каблук, носок. Женские шаги. Лёгкие. Где-то рядом с кроватью, потом дальше, к окну, потом обратно. Круг. Ещё один.

Потом шаги остановились. Прямо у кровати. У изголовья.

Глеб не дышал. Его тело решило не дышать без его участия — просто перестало, как перестаёт работать лампочка, когда перегорает. Он лежал, смотрел в потолок и чувствовал: кто-то стоит рядом. Не видел — чувствовал. Как чувствуешь край обрыва, даже если не смотришь вниз.

Прикосновение.

К запястью. Лёгкое, сухое, прохладное. Пальцы — тонкие — обхватили его руку. И потянули. Вверх.

Глеб сел в кровати. Не по своей воле — его подняли, как поднимают куклу. Ноги спустились на пол. Паркет был ледяной; он всегда был ледяной, но сейчас — как камень в морге. Глеб встал.

И шагнул.

Раз.

Два.

Три.

Его тело двигалось не так, как он привык. Оно двигалось правильно — бёдра ровно, спина прямая, шаг чёткий. Глеб никогда в жизни так не двигался. Он чувствовал себя пассажиром в собственном теле; кто-то другой вёл, а он — подчинялся. Левая рука поднялась сама, повисла в воздухе, словно лежала на чьём-то плече. Правая — вытянулась вперёд, пальцы сжали пустоту.

Но пустота была не совсем пустой.

Под пальцами — ощущение ткани. Тонкой, скользкой. Шёлк? Может быть. Холодный шёлк, который слегка двигался, будто дышал.

Глеб танцевал вальс в тёмной комнате с кем-то, кого не видел.

Раз-два-три. Раз-два-три.

Ноги несли его по кругу. По тому самому кругу на паркете — он знал это, хотя не мог посмотреть вниз; шея не слушалась. Голова была зафиксирована — прямо, чуть влево, как положено партнёру в паре. Он смотрел туда, где должно было быть лицо. Лица не было. Была темнота, чуть более плотная, чем остальная темнота.

Музыка играла. Теперь — громко. Откуда-то изнутри; не из стен — из него самого. Из грудной клетки, из костей. Вибрация, которая поднималась по позвоночнику и выходила через макушку.

Три круга. Четыре. Пять.

Глеб хотел закричать. Рот не открывался. Хотел остановиться — ноги не слушались. Мерзкий, тошнотворный холод заполнял его от стоп — поднимался медленно, как вода в тонущей лодке. Ступни уже не чувствовались. Колени немели.

Шесть. Семь.

На восьмом круге он увидел. Точнее: темнота перед ним стала не просто плотной, а оформленной. Контуры. Плечи. Линия шеи. Поворот головы. Женская фигура — тонкая, вытянутая, с неестественно длинными руками. Лица по-прежнему не было. Вместо лица — гладкое, как яичная скорлупа. Ни глаз, ни рта, ни носа.

Но она улыбалась. Глеб это чувствовал. Кожей, затылком, тем местом между рёбрами, где жила его ненависть к танцам.

Она улыбалась, и она вела.

Утром Глеб обнаружил себя на полу. В центре круга. Босые ноги — в царапинах, будто он ходил по наждачной бумаге. Ногти на левой руке сломаны. Под ними — лак. Чужой лак, бледно-розовый, с перламутром.

Камера записала восемь часов темноты. Ни звука. Ни движения. Ничего.

Глеб собрал вещи за двадцать минут. Ключ бросил в почтовый ящик. На звонки риэлтора — а теперь она звонила, каждые полчаса — не отвечал.

Он уехал на другой конец города. Снял комнату в новостройке на двадцать втором этаже. Бетон, пластик, ламинат. Ни одной царапины. Ни одной деревянной плашки. Здесь никто никогда не танцевал. Здесь вообще никто не жил до него.

Первую ночь он спал нормально.

Вторую — тоже.

На третью ночь Глеб проснулся в 2:47. Лежал тихо, слушал. Тишина. Обычная тишина новостройки — гудение холодильника, далёкий шум вентиляции. Ничего больше. Он выдохнул, повернулся на бок.

И замер.

Его правая рука лежала на одеяле. Пальцы — не его пальцы, его пальцы так не умели — медленно, плавно шевелились. Отсчитывали ритм.

Раз. Два. Три.

Раз. Два. Три.