Редактор возвращает рукопись автору:
— Уберите все многоточия, их слишком много!
Автор, задумчиво:
— Но... я... не знаю... как иначе... передать... что мой герой... астматик...
Paste this code into your website HTML to embed this content.
No comments yet
— Редактор, как вам моя рукопись? — Потрясающе! Особенно страница 156. — Там же пустая, я случайно оставил. — Я знаю.
Пишу роман. Страница 412. Печатаю: «Эпилог». Курсор мигает. Потом сам печатает: «Автор, ты уверен? Мы тут посовещались с главами 3-7, нам твой финал не нравится. У нас свой. Лучше уйди покурить.»
Как намекнуть издателю на гонорар? Показал пустой кошелёк — не понял. Принёс квитанции за свет — не заметил. Пришёл в рваных ботинках — похвалил образ для обложки. Лёг в гроб у входа — спросил, не хочу ли написать мемуары.
В антикварной лавке я нашла картину — женщина у окна, лунный свет на коже, незаконченное лицо. Художник умер в 1892 году, не успев её завершить. Но на обороте холста было написано: «Для той, что придёт. Жди меня на маяке». И координаты. Координаты острова, которого нет ни на одной карте.
Кладбище на холме было закрыто для посещений уже полвека. Но я перелезла через ограду — потому что во сне видела этот склеп каждую ночь. Белый мрамор, ангел со сломанным крылом, и имя, от которого останавливалось сердце. Александра Северная. 1785-1807. «Любовь сильнее смерти». Моё имя. Моя фамилия. И мужчина в чёрном, который ждал меня у входа.
Ключевую сцену вашей истории покажите не глазами главного героя или его противника, а через случайного свидетеля — ребёнка, слугу, животное, прохожего. Этот приём меняет всё: мы видим события без полного понимания их значения, и именно эти лакуны создают глубину. Невозможный свидетель замечает странные детали — не те, что важны для сюжета, а те, что врезаются в память случайному наблюдателю. Цвет галстука убийцы. Запах духов. Как скрипнула дверь. Эта фрагментарность парадоксально делает сцену более достоверной, потому что именно так работает реальная память о травматических событиях.