Пятая шпага: неизвестная глава «Трёх мушкетёров»

Шесть месяцев прошло с тех пор, как лейтенант д'Артаньян получил свой патент. Шесть месяцев — срок достаточный, чтобы герой забыл о подвигах, а подвиги — о герое. Но Париж, как известно, не умеет забывать; он лишь делает вид, что забыл, — до тех пор, пока ему не станет скучно.

Был вторник. Или среда — д'Артаньян никогда не утруждал себя уточнением дней недели, полагая, что день, в который тебя не убили, уже достаточно хорош, чтобы не требовать имени. Он сидел в своей новой квартире на улице Старых Голубятен — квартире, которую мог себе позволить благодаря жалованью лейтенанта, а точнее, благодаря тому обстоятельству, что прежний жилец скончался от апоплексического удара и хозяйка в суеверном ужасе сбавила цену вдвое.

Квартира состояла из двух комнат. В первой — стол, на котором лежала шпага. Во второй — кровать, на которой лежал д'Артаньян. Между этими двумя предметами — шпагой и кроватью — и протекала его нынешняя жизнь.

Планше — верный Планше, который за эти полгода научился варить суп, не поджигая кухню, — вошёл без стука.

— Сударь, внизу человек.
— Какой человек?
— Странный человек, сударь.
— Все люди странные, Планше. Уточни.
— В чёрном плаще, сударь. С капюшоном. Лица не видно. Говорит, что должен передать вам письмо лично в руки.

Д'Артаньян сел на кровати. В чёрном плаще. С капюшоном. Полгода назад он бы схватился за шпагу. Теперь — просто сел.

— Впусти.

Человек вошёл. Плащ действительно был чёрный — не тот франтоватский чёрный, какой носят при дворе, а чёрный дорожный, потрёпанный, с глиняными брызгами по подолу. Капюшон он откинул сам, не дожидаясь просьбы. Лицо: узкое, бледное, с тонким шрамом от правого виска к подбородку — шрам старый, давно побелевший.

— Лейтенант д'Артаньян?
— Он самый.

Незнакомец протянул письмо — сложенное вчетверо, без печати, без адреса. Просто бумага.

Д'Артаньян развернул.

Почерк он узнал сразу. Атос. Крупный, чёткий, с характерным нажимом на согласных — почерк человека, который пишет так же, как живёт: не торопясь и не сомневаясь.

«Дорогой д'Артаньян.

Если вы читаете это письмо, значит, человек, которому я его доверил, выполнил свою часть. Выполните свою: приезжайте немедленно в Блуа. Не берите мушкетёров, не предупреждайте де Тревиля, не пишите Арамису. Приезжайте один.

P.S. Я не в опасности. Но кое-кто — в опасности, о которой ещё не знает, а это хуже.

Атос.»

Д'Артаньян перечитал дважды. Потом — трижды. Он знал Атоса; он знал, что Атос не станет звать без причины, как не станет стрелять без цели. «Не берите мушкетёров» — значит, дело тайное. «Не пишите Арамису» — значит, дело связано с кем-то, кого Арамис знает. Или с кем-то, кого Арамис — и это было бы хуже — скрывает.

— Когда вам дали это письмо? — спросил он человека в плаще.
— Три дня назад, сударь.
— Где?
— В Блуа, в гостинице «Золотая лилия». Граф де Ла Фер передал лично.

Граф де Ла Фер. Даже здесь, даже в спешке — Атос оставался Атосом: титул, осанка, имя, за которым — другое имя, а за тем — ещё одно, и так далее, как в зеркальной галерее Лувра.

Д'Артаньян встал. Подошёл к столу. Взял шпагу. Ту самую — с потёртой рукоятью, с зазубриной у гарды, оставленной клинком одного из гвардейцев кардинала в памятную стычку у монастыря Дешо. Шпага была тёплой — от солнца, падавшего из окна. Или от привычки.

— Планше!
— Сударь?
— Седлай лошадей. Мы едем в Блуа.
— Когда, сударь?
— Сейчас.

Планше, к его чести, не задал ни одного лишнего вопроса. Он научился этому за год службы — а может, знал с рождения; некоторые слуги рождаются с пониманием того, что хозяину не нужны вопросы, а нужны лошади.

Через час они выехали из Парижа через ворота Сен-Жак. День был серый, безветренный; дорога — пустая; небо — плоское, как крышка над миром. Д'Артаньян ехал молча. Он думал.

Атос удалился в своё поместье, Портос женился на прокурорше, Арамис принял монашеский сан — или сделал вид, что принял, что с Арамисом было, в сущности, одно и то же. Четвёрка рассыпалась, как карточный домик после того, как кто-то открыл окно. И вот теперь — письмо. Тайное. Срочное. Без объяснений.

Зачем?

Вопрос преследовал его до самого Орлеана. В Орлеане он остановился на ночь, съел кусок пирога с олениной — скверного, но горячего — и заснул, положив шпагу рядом, как другие кладут молитвенник.

Утром продолжил путь.

На подъезде к Блуа, у моста через Луару, его остановил человек верхом. Не солдат, не разбойник — просто человек на усталой лошади, в дорожной одежде, с лицом, которое д'Артаньян не сразу... нет, сразу. Он узнал его сразу. Только не поверил.

— Портос?!
— Д'Артаньян!

Портос. Здесь. На мосту. Тот самый Портос — только в новом камзоле (золотое шитьё, явно от хорошего портного) и с новым перстнем (рубин, массивный, как сам Портос).

— Атос написал и вам? — спросил д'Артаньян.

— Написал. «Приезжайте один, не берите слуг, не говорите Арамису». Я взял Мушкетона. Мушкетон — не слуга, а необходимость. Как воздух.

Д'Артаньян усмехнулся. Значит — обоим. «Не пишите Арамису», «не говорите Арамису». Дело касалось Арамиса. Или — исходило от Арамиса. Или — было направлено против Арамиса. Третий вариант нравился ему меньше всего.

— Едем, — сказал д'Артаньян.
— Едем, — согласился Портос.

Они поехали рядом, стремя к стремени, как в старые времена. Луара блестела под мартовским солнцем — холодным, но ярким. Мост кончился. Дорога началась. Впереди — Блуа, Атос и что-то, о чём они пока не знали, но уже чувствовали: тот особый зуд в кончиках пальцев, который у мушкетёров заменяет предчувствие.

Нет. Не предчувствие.

Предвкушение.