Печорин: ненаписанная глава

Из дневника Печорина

Я никогда не записывал того, что случилось после Тамани. Зачем? Слепой мальчик, контрабандисты, девушка-ундина — всё это было уже рассказано, пережито, сброшено с плеч, как мокрая шинель. Но есть одна ночь, о которой я молчал. Может быть, потому что она единственная, когда я не разыгрывал роль, а был — чем? Самим собой? Но кто это — «сам я»?

Было так. После отъезда из Тамани я остановился в маленьком городке, названия которого не стану приводить, потому что оно ничего не скажет ни одной живой душе. Городок лежал на берегу — не моря, а степного озера, солёного и мёртвого, как глаза старухи, торговавшей пирогами на почтовой станции.

Мне отвели комнату. Низкий потолок, побеленные стены, окно, выходящее на пустырь. Я лёг, но заснуть не мог. Дорожная тоска — особый род тоски, знакомый всякому, кто ездит не для того, чтобы куда-нибудь приехать, а для того, чтобы откуда-нибудь уехать.

За стеной кто-то играл на фортепьяно. Скверно играл — с запинками, фальшивя в верхних регистрах, — но мелодия была хороша. Я узнал её не сразу. Потом узнал: это была грузинская песня, которую я слышал в Тифлисе, в доме одного князя, имя которого вспоминать мне не доставляет удовольствия.

Я встал, оделся и вышел в коридор. Звук вёл меня, как Ариаднина нить, — через тёмный коридор, мимо комнаты хозяина (он храпел с таким усердием, будто это было дело его жизни), вниз по скрипучей лестнице, к двери с полоской света.

Я открыл дверь. За фортепьяно сидела женщина. Она обернулась — не испуганно, не удивлённо, а с тем выражением, которое бывает у людей, когда входит тот, кого они давно ждали.

— Вы не спите, — сказала она.

— Вы тоже.

— Я никогда не сплю в полнолуние.

Она была не молода и не стара, не красива и не дурна. Но в ней было нечто, чего я не встречал прежде — полное отсутствие желания произвести впечатление. Это было так необычно, что я растерялся. Я, Печорин, растерялся перед женщиной, которая не пыталась меня очаровать.

— Садитесь, если хотите, — сказала она и продолжила играть.

Я сел. Она играла ещё минут двадцать — ту же мелодию, но каждый раз иначе. Сначала грустно. Потом — с вызовом. Потом — тихо, почти шёпотом, как колыбельную для того, кто уже не верит, что уснёт. Я слушал и ловил себя на странном чувстве: мне не хотелось ни говорить, ни действовать, ни анализировать. Мне хотелось просто сидеть.

Это было так непривычно, что я испугался.

— Вы проезжий? — спросила она, закрыв крышку фортепьяно.

— Все мы проезжие, — ответил я, и сам поморщился от пошлости собственной фразы.

Она посмотрела на меня — и засмеялась. Не над остротой. Над тем, как я поморщился. Она поняла. И это было хуже всего, потому что я привык к людям, которые не понимают.

Мы проговорили до рассвета. О чём — не важно. Нет, важно, но я не стану записывать, потому что слова, пересказанные на бумаге, превращаются в чучела самих себя. Скажу одно: она ни разу не спросила, кто я, откуда и куда еду. Ни разу не попыталась узнать, женат ли я, богат ли, знатен ли. Она говорила со мной так, будто ничего этого не существует. Будто я — не офицер, не Печорин, не герой и не злодей, а просто человек, сидящий напротив неё в три часа ночи.

Я рассказал ей о море. Не знаю, почему именно о море — я не моряк и не поэт, — но в ту ночь что-то развязало мне язык. Я говорил о том, как пахнет штормовая вода, о том, как качаются огни на мачтах, о волне, которая подходит к берегу и уходит обратно, забирая с собой полоску песка, — и каждый раз берег становится чуть-чуть другим, хотя разницу невозможно увидеть глазами.

— Вы говорите так, будто вам тоже хотелось бы уйти, как волна, — сказала она.

Я промолчал. Она была права. Она была права настолько, что мне захотелось уйти прямо сейчас — не как волна, а как трус.

Утром я уехал. Разумеется, уехал. Что мне было делать — остаться? Это было бы слишком просто. А я — существо, не способное к простым решениям. Мне нужна драма, интрига, борьба. Мне нужно разрушать, чтобы чувствовать. И она это поняла — я видел по её глазам, когда прощался. Она не просила остаться. Не плакала. Не давала адреса. Просто кивнула и сказала:

— Прощайте, проезжий.

Вот и всё. Я ехал дальше, в Пятигорск, к Грушницкому, к княжне Мери, ко всему тому, что было записано и что будет прочитано. А ту ночь — выбросил из головы. Или мне так казалось.

Но вот ведь что странно: я пишу этот дневник через годы, и среди всех моих побед и поражений, среди всех женщин, которых я любил и не любил, среди всех дуэлей и признаний — именно эта ночь не даёт мне покоя. Не Бэла, которую я украл и погубил. Не Вера, от которой бежал и к которой возвращался. Не княжна Мери с её слезами. А женщина без имени, в маленьком городке, играющая грузинскую песню в полнолуние.

Потому что тогда — единственный раз — я мог стать другим. И не стал.

Может быть, в этом и состоит проклятие тех, кого называют героями нашего времени: мы видим двери. Мы знаем, что за ними. Мы понимаем, что нужно войти. И проходим мимо.

Ветер, и горы, и тишина. И фортепьяно, которое до сих пор играет — где-то на самом дне памяти, в городке, чьего названия я не стану приводить.