Она поёт на глубине

Артём ходил в «Атлант» пятый год. Может быть, даже больше — точно не вспомнит, когда начал ходить. Бассейн при фитнес-клубе, двадцать пять метров, четыре дорожки, хлорка была такая, что глаза щипало ещё в раздевалке. Настоящий химический запах, как на фабрике; или в больнице — кто их разберёт.

К закрытию он приходил всегда. Не только ради тренировки — ну, вы понимаете, не только.

Зеркала. Вот это да.

Все подряд: те, что в зале, те, что в душевой, и особенно то тёмное стекло бассейна, в котором его силуэт отражался каким-то бронзовым пятном на фоне бирюзовой воды. Сто четыре килограмма при росте метр восемьдесят два. Трапеции как у быка. Мог простоять у зеркала минут двадцать, поворачиваясь, напрягая то бицепс, то широчайшую — и ни капли стыда. Результат есть результат, чего ещё волноваться.

Ещё он любил смотреть. На тех, кто плавает. Особенно на тех, кто в купальниках.

Девчонки из вечерней группы его знали; не по имени, конечно, а по повадкам. Тот самый, что якобы растягивается у бортика, а сам пялится. Который в душевой задерживается больше, чем надо. И однажды — Лера рассказывала, хотя ей не очень поверили, и справедливо, — подошёл к стеклянной двери женской раздевалки и стоял там, делая вид, что мажет руки кремом. Мазал правда. Постоянно. Какой-то густой, с ментолом, и запах от него валил метра на три — аптечный, сладковатый, совершенно невпопад.

В ту среду он остался последним.

Паша — администратор, ленивый парень, но не злой — крикнул из-за стойки: «Артём, десять минут, я закрываю!» Артём кивнул. Он всегда кивал, а потом делал, что хотел.

Паша ушёл в одиннадцать. Щёлкнул магнитный замок на входной двери — с таймером, — но бассейн оставался открытым: система вентиляции работала до полуночи, и аварийный выход запирался только снаружи. Артём это знал. Про расписание клуба знал; про камеры знал (две из четырёх — муляжи, чистая халтура); про то, в какое окно выйти на парковку.

Зеркало в раздевалке. Свет дежурный, синеватый, как в морге — хотя откуда ему знать, как в морге, никогда там не был. Артём снял футболку. Повернулся левым боком. Потом правым. Достал тюбик крема — почти пустой уже, свёрнут был трубочкой, — и начал втирать в ладони, в запястья, между пальцев. Медленно. С удовольствием.

Из зоны бассейна донёсся звук.

Плеск.

Негромкий, одиночный, будто кто-то опустил в воду руку. Или ногу.

Артём замер. Крем на пальцах начал подсыхать. Прислушался — тишина, только гул вентиляции, — и решил, что это фильтры; или воздух в трубах; или вообще галлюцинация. Всё может быть.

К бассейну вышел.

Вода стояла ровно. Четыре дорожки, разделённые поплавками. Дежурные лампы под потолком давали мало света, и бассейн выглядел иначе, чем днём: не голубой, а тёмно-зелёный, почти чёрный у дальнего бортика. Дно не просматривалось.

Подошёл к бортику. Посмотрел на своё отражение — смутное, тёмное, огромное.

Красавец.

Ухмыльнулся. Напряг грудные — отражение послушно раздулось. Потом расслабил. Присел, потрогал воду. Тёплая; в «Атланте» всегда держали двадцать семь, хоть ночью, хоть в праздники.

И тогда услышал пение.

Не музыку — именно пение. Женский голос, тихий, чуть гнусавый, как будто поёт с заложенным носом; или под водой; кто его разберёт. Мелодия была знакомая и одновременно неправильная — как песня, которую помнят не до конца, и остальное заполняют, что попало.

«...хочу икры... и сала...»

Артём выпрямился.

— Э, — сказал. Голос получился сиплый. — Кто тут?

Пение обрывается. Гладь мёртвая, ни ряби. А потом — у дальнего бортика, метрах в двадцати — шевельнулось что-то. Не на поверхности. Под ней. Тень, длинная, тёмная, переместилась от стенки к центру, и Артём мог бы поклясться, что она была размером с человека. С крупного человека.

Не испугался, вернее испугался, но как-то странно для себя: первая мысль была не «что это», а «кто это видит».

— Эй! Бассейн закрыт!

Тишина.

Обошёл по правому бортику. Шлёпанцы хлопали по мокрой плитке. Крем на руках высох, и ладони казались восковыми, совершенно чужими. У дальнего края остановился, посмотрел вниз.

Никого.

Дно — белый кафель с синей полосой — было пусто. Ни тени, ни мусора, ни...

Выдохнул. Повернулся.

Женщина стояла у бортика. Там, где он стоял две минуты назад — в двадцати метрах.

Мокрая. Волосы длинные — не чёрные, а такие, знаете, тёмно-рыжие, тёмно-бурые, как водоросли в августе — прилипли к плечам, к лицу, к чему-то, что напоминало платье, но скорее всего не было платьем. Кожа белая. Неестественно белая. Не бледная, а именно белая — как фаянс, как раковина в туалете, как кафель под его ногами.

Стояла по щиколотку в луже — откуда лужа? вода не выплёскивалась — и смотрела на него.

Улыбалась.

— Вы..., — начал Артём.

Она запела. Тем же голосом, гнусавым, размытым, но теперь громче, слова проступали отчётливей:

«Хочу икры и сала, хочу икры и сала...»

Одна и та же строчка. Снова и снова. Как заевшая пластинка — хотя откуда ему знать, как заедает пластинка, он тридцать первого года рождения, он слышал только стриминг.

Женщина сделала шаг. Ноги двигались неправильно: колени сгибались чуть дальше, чем нужно, и стопы ставились носками внутрь, как у маленького ребёнка. Или как у того, кто давно не ходил.

Артём попятился. Пятка нашла край бортика. Покачнулся.

— Слушай, — произнёс (на «вы» уже не получилось), — мне не нужны проблемы. Я уже ухожу...

Она остановилась. Перестала петь. Наклонила голову — сильно, градусов на сорок, — и из волос потекло. Не вода. Что-то мутное, желтоватое, пахнущее тиной и ещё чем-то сладковатым, аптечным.

Как крем. Его крем.

Артём дёрнулся. Хотел обойти её, рвануть к раздевалке, к аварийному выходу, к чему угодно, — но ноги не слушались; ну, слушались, но как-то замедленно, будто он стоял по колено в чём-то вязком, хотя под ним была сухая плитка.

Женщина подняла руку. Длинные пальцы — шесть. Артём пересчитал машинально, потому что мозг цеплялся за что угодно, лишь бы не думать о главном. Шесть бледных, морщинистых от воды пальцев. Ногти серо-зелёные, как будто под ними застыла та самая вода из бассейна.

Она показала на зеркало.

В зоне бассейна было одно зеркало — узкое, техническое, у входа в тренерскую. Артём посмотрел туда автоматически. Привычка.

В зеркале отражались бассейн, бортик, лампы.

Его отражения не было.

Её — было.

Она стояла в зеркале прямо перед ним, вплотную, хотя в реальности между ними оставалось метра четыре. В зеркале она была ближе. В зеркале её рот был открыт — широко, шире, чем возможно, — и внутри что-то шевелилось. Не язык. Что-то мелкое, множественное, блестящее.

Артём закричал.

Звук вышел тонкий, совершенно не подходящий его ста четырём килограммам, — тонкий и мокрый, как будто горло уже было залито водой.

Он побежал.

Ноги наконец-то слушались, и он бежал по бортику, мимо первой дорожки, мимо второй, — шлёпанцы слетели, голые ступни хлопали по кафелю, — к раздевалке, к выходу, к свету.

За спиной — плеск. Громкий. Как будто что-то большое вошло в воду. Или вышло из неё.

Он влетел в раздевалку. Схватил сумку. Рванул к аварийному выходу, толкнул дверь — она поддалась, холодный воздух ударил в грудь, — и выбежал на парковку.

Два часа ночи. Фонари. Снег. Машина.

Артём сел за руль и заблокировал двери. Руки тряслись. Посмотрел на ладони — крем давно впитался, но кожа была другой. Морщинистой. Как будто он просидел в воде часов шесть; как будто пальцы стали не его — бледные, набухшие, серо-зелёные под ногтями.

Он опустил зеркало заднего вида.

В нём — мокрые рыже-бурые волосы, прижатые к стеклу заднего окна. С той стороны.

И тихое-тихое пение, как из-под воды:

«...хочу... икры... и сала..., меня все зае...»

Утром «Атлант» открылся как обычно. Паша пришёл к семи, проверил залы, заглянул в бассейн. Вода стояла чуть мутноватая — бывает, если ночью фильтр подвисает. На бортике лежал тюбик крема, смятый, пустой. Рядом — мужские шлёпанцы сорок четвёртого размера.

Артём больше не приходил.

Его машину нашли на парковке через три дня. Двери заблокированы изнутри. Сиденье мокрое — насквозь, до пружин. На зеркале заднего вида — отпечатки пальцев.

Шесть.

На каждой руке.