Ночной сторож кладбища украл моё сердце

На кладбище я оказалась в два ночи. Цель — астры на бабкину могилу. Звучит как анекдот? Ну да. Как плохой фильм — да и то. Только астры здесь были настоящие, живые даже, куплены у входа в метро за сто двадцать рублей, и бабка — она тоже была настоящей, потому что умерла в марте, и это не метафора, чёрт. Плюс дождь. Не сильный, не настоящий, а такой — мелкий, гадкий, висящий в воздухе, не падающий, а просто впитывающийся во всё: в волосы, в куртку, в кожу, в этот идиотский пакет с цветами.

Митинское кладбище огораживает невысокий забор. Перелезть — минутное дело; считать порванный карман и содранную коленку я не стала. Просто не считала.

Темнота.

Не из фильма — из жизни. Плотная, совсем не декоративная, с привкусом мокрой земли и ещё чего-то, что я не умела называть словами. Фонарик в телефоне резал её — да, резал, как скальпелем, и кресты, оградки в этом луче выглядели ровно как в кино. Чёрт.

Участок семнадцать, ряд четыре. Я это помнила, как помнят номер паспорта; помнила май, маму, её молчание, как она курила и говорила, что бросила пять лет назад (вранье, конечно, давно уже закурила); помнила нашу потом машину, молчание ещё минут сорок, может, тридцать.

— Астры в феврале — это сильно.

Голос откуда-то справа; спасибо, не из-за спины. Я вздрогнула, но кричать не стала — гордость, знаешь ли. Внутри что-то прыгнуло, упало, как кот со стола; неловко, больно, неуместно.

Он стоял в пяти метрах: высокий, в чёрной куртке, фонарь в руке — не фонарик, а именно фонарь, старый, почти керосиновый на вид, хотя батарейки, наверное. Другой рукой — термос. Синий. На нём наклейка. Облезлый. Пикачу. Серьёзно?

Сторож.

— Кто ты? — спросила я, хотя понимала.

— Тот, кто тут работает. А ты — вот это интересный вопрос.

Тридцать пять лет? Может, тридцать? Может, сорок — фонарь меняет лицо, делает его текучим, непостоянным; скулы то видны, то нет, глаза блеск отражают, но чей это блеск — смех, интерес, просто свет — понять нельзя. Волосы тёмные, коротко; нос с горбинкой. Красивый? Нет. Совсем не красивый. Но смотреть можно — одно из тех лиц, на которое глаз липнет, хотя особенного в нём ничего нет.

— К бабушке пришла, — сказала я и тут же услышала себя.

Он хмыкнул. Не смеялся — именно хмыкнул, выдохом одним, уголок рта дёрнулся.

— В два часа ночи. С цветами. Через забор.

— Калитка закрыта была.

— Она всегда закрыта. Для этого — часы работы.

Молчание. Дождик делает свою работу — мелкая, монотонная, всем плевать ему. Ворона где-то каркнула; в два ночи, серьёзно? Но это кладбище. Свои тут правила.

— Чай пить будешь?

Я сказала да.

Сторожка у северного входа: кирпичная, маленькая, окно одно, дверь, которая скрипит так, что хочется извиниться. Соседей, правда, извинения слышать не будут — все мёртвые. Внутри: стол, стул, раскладушка, чайник электрический (термос для обходов, выходит), книги; куча книг — Маркес, Сарамаго, Бродский какой-то в мятом переплёте, руководство по розам.

— Миша. Михаил по паспорту, но меня по паспорту никто давно не зовёт.

— Лена.

— Лена, которая лазает через заборы кладбищ в феврале.

— У всех — свои хобби.

Он посмотрел. Прямо. Без улыбки, без хмыканья. И мне жарко стало; не сладко, а по-настоящему: кровь в щёки, в ушах шум, пальцы (мокрые ещё от дождя) вдруг горячие. Как рентгенолог на снимок смотрит — внимательно, видит то, чего я не вижу сама.

— Давно бабушка?

— В марте будет год.

— Значит, не к ней ты пришла. К себе.

Молчание.

Он был прав. Неносимо было то, что незнакомец в сторожке кладбища, с покемоном на термосе, понял то, что я сама десять месяцев не понимала. Я не к ней приходила. Я приходила сюда, чтобы молчать и не объяснять, почему молчишь. Где тишина — норма, а не неловкость. Где мёртвые не спрашивают «как дела» и не ждут ответа «хорошо».

— Кот у меня здесь живёт, — сказал Миша, будто не замечал, что у меня глаза щипет. — Рыжий. Борис. В три приходит, жрёт, уходит. Деловой.

— Борис — хорошее имя для кота.

— Борис — отличное имя для кота на кладбище.

Я засмеялась. Впервые за... сколько? Месяц? Два? Засмеялась так, как люди смеются, когда голова откинута назад, и чай в кружке дрожит, и этот человек улыбается — не ртом, а глазами, как улыбаются люди, что много времени в одиночестве проводят.

Потом молчали. Потом он рассказал: третий год здесь, раньше архитектор был (архитектор! — а теперь мёртвых стережёт), сам ушёл, потому что есть вещи, объяснять которые бессмыслица, и если бессмыслица объяснять, зачем начинать-то. Я не спросила. И сама знала про такие вещи.

В четыре пришёл Борис — огромный, наглый, ухо надорванное. На раскладушку прыг, посмотрел на меня презрительно, свернулся.

В пять я уходить собралась. Астры в пакете лежали — мокрые, помятые.

— Я отнесу, — сказал Миша. — Семнадцатый участок?

— Ряд четвёртый.

Он кивнул. Протянул руку — не пожимать, а так, ладонью вверх, предлагает что-то невидимое.

— Калитка открыта будет. Не надо через забор; там гвоздь, в следующий раз не заметишь.

В следующий раз.

Я взяла его ладонь. Горячая. Сухая. Шершавая — ладонь работника, архитектора бывшего, в общем. Пальцы длинные. Держал дольше, чем надо, и эта секунда тянулась — низко, протяжно, прямо вот в солнечное сплетение.

— Приходи, — сказал он. — Не обязательно с цветами. Не обязательно к бабушке.

По ночной улице я шла к метро, и в груди сидело что-то: тёплое, беспокойное, колючее. Нелепость всё это — сторож кладбища, покемон, кот Борис. И вместе с тем — единственное живое, что со мной случилось за этот весь тусклый, безкровный год.

Дождь кончился.

Через два дня я вернулась. Через четыре. Через шесть.

Но это уже другое. Или то же самое, только я еще не знаю, чем кончится. И вот это — боюсь. Не хочу знать.