Нобелевский лауреат написал книгу-ловушку — и критики попались первыми

Есть книги, которые просто читаешь. Есть книги, которые читают тебя. «Безутешные» Кадзуо Исигуро — из второй категории, и это, честно говоря, немного пугает.

1995 год. Исигуро только что снял все сливки с «Остатка дня» — тихого, элегантного, идеально отполированного романа про английского дворецкого, который всю жизнь прятал чувства за безупречным профессионализмом. Букер. Экранизация с Хопкинсом. Восторженная критика. Публика требовала продолжения в том же духе — про сдержанных британцев с тайными переживаниями, про сожаление, поданное на мелкой тарелке с серебряными приборами.

И тут он выдал «Безутешных».

Критик Джеймс Вуд написал разгромную статью — такую злую, что она сама по себе стала литературным событием. «Провал фантазии» — это ещё по-доброму. Другие рецензенты пожимали плечами с видом людей, которых огрели по голове чем-то мягким, но неприятно тяжёлым. Книга тем не менее получила несколько премий — и это лишь запутало ситуацию. Кто прав? Что это вообще было?

Пианист Райдер приезжает в некий безымянный Центральноевропейский город. Он знаменит. Его ждут. Он должен дать концерт — важнейший в жизни города, судя по тому, как все вокруг реагируют. Только никто ему не объясняет — когда? Где? Почему женщина по имени Софи смотрит на него так, будто они прожили вместе лет десять, пережили что-то важное и тяжёлое, — а он только и может, что смутно её помнить, как что-то из другой жизни, которая, возможно, и была? Зачем портье, старый дирижёр, случайный прохожий и старуха в кафе — все без исключения — требуют от него решения своих личных проблем прямо сейчас, в лифте, на ходу, не давая слова вставить?

Это сон. Нет — это не сон. Это жизнь, которую проживают как сон; и вот в этом зазоре между «понятно» и «подожди, что происходит» живёт вся книга.

Исигуро взял логику кошмара — ту самую, знакомую каждому: ты куда-то опаздываешь и не знаешь куда; все говорят о вещах, которые ты должен знать, но не знаешь; пространство не совпадает с собой; комнаты оказываются там, где их не должно быть физически, — и растянул это на 535 страниц плотного текста. Не как стилистический трюк. Как хирургическую операцию без наркоза, в ходе которой тебе что-то вынимают из груди и показывают: вот ты, смотри.

Вот Райдер едет в автобусе, разговор с каким-то стариком занимает двадцать страниц, потом старик уходит — где автобус, уже не важно. Вот герой входит в комнату, которая физически не может находиться там, где находится, замечает это мимоходом — как замечают, что на улице похолодало, — и идёт дальше. Потому что надо же куда-то идти. Концерт, к слову, почти не состоится. Почти.

Большинство читателей бросают книгу примерно на ста пятидесятой странице. Честно — я понимаю. В этой точке в голове сам собой звучит вопрос: «Кадзуо, дружище, ты в порядке?»

Те, кто продолжает, замечают странное. Книга работает как зеркало — но не в смысле «герой похож на тебя» и не в банальном «узнай себя в персонаже». В другом. В Райдере начинаешь узнавать что-то конкретное и неудобное: человека, который соглашался на всё — и не сделал ничего. Который откладывал важное ради срочного. Который думал, что успеет поговорить с сыном, с женщиной, сам с собой — ну, потом, вот только разберусь с этим делом. И не успел. Который всё время куда-то едет, но никуда не приезжает.

Стоит ли читать? Нет — если тебе нужна история с началом, серединой и внятным финалом. Нет — если магический реализм в стиле «просто почувствуй, это метафора» вызывает раздражение, переходящее в злость. Нет — если главное понять, что произошло, почему и чем кончилось.

Но если тебе когда-нибудь снился сон, в котором ты не успеваешь — на поезд, на встречу, на что-то важное, а что именно, уже не вспомнить — «Безутешные» тебя накроют. Физически. Там, под рёбрами, где живёт тупая тревога о несделанном. Исигуро умудрился описать это с точностью, которая раздражает именно потому, что слишком похоже на правду. Он написал не роман про пианиста. Он написал роман про всех нас — про то, как мы живём вполуха, вполглаза, откладывая настоящее на потом, пока потом не кончается.

В 2017-м он получил Нобелевскую премию по литературе. Шведская академия упомянула «Безутешных» особо — как роман, обнажающий «бездну под поверхностью нашего повседневного существования».

Джеймс Вуд промолчал. Что характерно.