Непонятая женщина

Непонятая женщина отличается от женщины обыкновенной прежде всего тем, что ее никто никогда не понимал. Об этом она сообщает вам при первом же знакомстве — где-нибудь между вешалкой и гостиной, еще не сняв калош.

— Меня, знаете, никто не понимает, — говорит она и смотрит на вас так, будто вы уже виноваты.

И вы — верите. И вам делается совестно за все человечество, которое двадцать восемь лет (она говорит «двадцать пять», но это несущественно) ходило мимо этой тонкой, страдающей души и ничего, ровно ничего не заметило.

У непонятой женщины непременно есть муж. Муж — существо во всех отношениях удобное: он служит, приносит жалованье и служит же живым доказательством того, что ее не понимают. Ведь если бы понимали — разве вышла бы она за этого? За человека, который в самые роковые минуты ее жизни способен спросить, куда она дела квитанцию за дрова.

— Он хороший, — вздыхает она. — Но он не понимает.

Слово «понимать» у непонятой женщины означает совсем не то, что у нас с вами. Понимать — это соглашаться. Немедленно, полностью и заранее. Чуть вы возразили — все, вы уже не понимаете, вы в лагере тех, слепых, глухих, толстокожих, которые всю жизнь топтались по ее душе, как по половику в передней.

Она страдает красиво. Это надо признать. Обыкновенная женщина, когда ей плохо, идет и плачет, и нос у нее делается красный, и вообще выходит некрасиво и неудобно для окружающих. Непонятая — не такова. Она страдает молча, в профиль, у окна, и при этом следит, чтобы падал выгодный свет.

— Оставьте, — говорит она, когда вы, дурак, начинаете утешать. — Разве можно словами...

И вы умолкаете, подавленный глубиной, в которую вам не дано заглянуть.

Читает непонятая женщина мало, но правильно. То есть — те книги, где героиню тоже не понимают. Прочтет и заплачет: «Это про меня». Все написанное на свете, если вдуматься, — про нее. И «Анна Каренина» — про нее, и жалобная песенка шарманщика под окном — тоже про нее, и даже объявление о пропаже белой болонки — и то как-то трогает, задевает, отзывается.

Подруг у непонятой женщины нет. Подруги — это те, которые притворяются, что понимают, а на самом деле завидуют. Есть, впрочем, одна, Лизанька, которой она изредка «открывает душу». Открывание души происходит так: три часа непонятая говорит, Лизанька три часа кивает, а на четвертый, чуть заикнувшись о собственном насморке, немедленно переводится в разряд бесчувственных эгоисток, и дружбе конец.

Есть у нее и поклонник. Непременно. Молодой человек с усиками и без определенных занятий, который единственный на всем свете ее понимает. Понимает он ее ровно до той минуты, пока не начинает понимать чересчур конкретно, — тут уж она оскорбляется до глубины и объявляет, что и он оказался, увы, как все.

Все оказываются как все. В этом, собственно, и трагедия.

Я знал одну такую. Прелестная была особа, честное слово. Придешь к ней — самовар, варенье, глаза страдальческие. Сядешь.

— Вы единственный, кто меня понимает, — скажет.

И так тепло станет, так хорошо, будто тебя произвели в чин. А через неделю встречаешь ее на бульваре под руку с каким-то штатским, и она проходит мимо, отвернувшись, гордо, как королева в изгнании. А назавтра приятель, тот самый штатский, жалуется:

— Понимаешь, чудная женщина, но ее никто не понимает...

И ты чувствуешь себя обворованным. Дважды.

Умрет непонятая женщина, вероятно, тоже непонятой. Соберутся родные, будут вздыхать, а какая-нибудь тетка непременно скажет: «Сложная была натура». И это будет самой большой похвалой, о какой покойница мечтала всю жизнь.

А понять ее так никто и не удосужится. Да и, между нами говоря, там нечего понимать. Но этого — тс-с — вы ей ни за что не говорите.