Литературная критика умерла — и слава богу

Белинский перевернулся бы в гробу. Узнав, что его профессию убил не Тургенев, не Достоевский, а пятизвёздочный отзыв на Wildberries. Вот так. Просто отзыв.

Литературная критика как институт — мертва. Это факт. Но вот в чём штука: а кто вообще сказал, что она заслуживала жить?

Давайте говорить честно (а что нам ещё остаётся, правда?). Критика в своём классическом виде — это была профессия, которая существовала исключительно потому, что книги были дефицитным товаром, а информация о них, соответственно, ещё более дефицитной. XIX век. Виссарион Белинский выходит с рецензией на роман — и это событие. Люди ждут. Спорят. Буквально дерутся — Тургенев и Гончаров когда-то едва не поубивали друг друга из-за приоритета. Критик был проводником, мостом; читатели, способные самостоятельно разобраться в «Мёртвых душах», встречались редко.

А теперь?

Совсем другое дело.

У каждого — Goodreads, Livelib, телеграм-канал на три тысячи человек, твёрдое мнение про последнего Пелевина. Профессиональный критик из какой-нибудь там «Литературной газеты» пишет рецензию три недели. За это время в сети всплывает четыреста любительских разборов, дюжина видео на YouTube, один видео-разгромный тред в Twitter от парня, который прочитал максимум аннотацию. И этот тред получает больше лайков, чем целая «Литературная газета» за квартал.

Можно было бы заорать: трагедия культуры! Варварство! Деградация.

Но подождите-ка.

Критика сама себя убила. Посмотрите, чем она занималась последние сорок лет. При советской власти — обслуживала идеологию; честно, без всяких там масок. В девяностых — переквалифицировалась, начала обслуживать издательства, правда уже за конкретные деньги. В нулевых, десятых — превратилась в закрытую касту; писала для себя, про себя, о себе же. Читатель? Он там где-то присутствовал, в роли молчаливого зрителя, которому высокомерно объясняют, что ты чувствуешь, когда читаешь Сорокина, — и объясняют тоном человека, уже знающего, что ты сам не разберёшься.

Критика умерла не от конкуренции с блогерами.

Она умерла от изоляции.

Интересно, что история повторялась. Англия, XVIII век. Похожий сценарий: критики-профессионалы из Edinburgh Review и Quarterly Review просто уничтожали всё, что не вписывалось в их представления о литературе приличной, достойной. Джона Китса разнесли в клочья — настолько жестоко, что потом Байрон напишет, будто Китс «умер от рецензии»; ну, преувеличение, конечно, но говорящее. Китс умер от туберкулёза в 25 лет, однако рецензия от Крокера в Quarterly Review 1818 года — её читать сейчас неловко. Как смотреть, как взрослый мужик пинает котёнка. Злобная, ненужная, пустая. И что? Китса читают до сих пор. Крокера не помнит никто, кроме специалистов.

Железный закон: критики умирают быстрее своих жертв.

Фолкнер за «Шум и ярость» получал рецензии такого уровня, что нормальный человек просто бросил бы писать и пошёл торговать скобяными изделиями. Набокова — за «Лолиту» — в 1955 году серьёзные издательства отказывались печатать; критическое сообщество наперёд знало: это безвкусица, скандал, позор. Книгу взяла Olympia Press — парижское издательство, которое, мягко скажем, специализировалось совсем на иных материалах. Потом этот роман стал одним из главных в XX веке. Критики об этом... как-то помолчали.

Но вернёмся.

В день сегодняшний.

Потому что тут есть вещь неочевидная.

Критика как профессия умерла; критическое же мышление — оно куда-то не делось. Оно просто расселилось. Разлилось по сети, как ртуть из градусника — попробуй собери обратно. Есть блогеры, которые разбирают нарративные структуры лучше любого журнального критика. Есть читательские клубы, где обсуждают одну книжку неделю, две — и выходит глубже большинства академических статей. Есть — ну да, TikTok с этим вашим BookTok, что я воспринимаю как что-то среднее между гением и концом света, но что возвращает людей к чтению лучше тридцати лет «Книжного обозрения».

Проблема не в отсутствии критики.

Проблема в её переизбытке.

Экономика тут элементарная: когда критика была редка, за неё платили. Журналистам, редакторам, изданиям. Теперь каждый читатель сам себе критик — и просить за это деньги стало неловко, как просить совет, какой кофе заказать. Критика обесценилась не потому, что люди перестали думать правильно. Просто рынок насытился мнениями до полного пресыщения.

Может быть, это честнее? Старая критика строилась на симпатичной иллюзии объективности: дескать, вот специально обученный человек, с нужным образованием, скажет вам правду о книге. Объективных критериев хорошей литературы не существует — это был обман, просто удобный. Теперь обман слишком видно, и всем неловко.

Чем это кончится?

Не знаю.

Никто не знает.

Скорее всего — двухуровневой системой: критика выживет в вузах, в научной среде (там она уже в основном и прячется, тихо), а в медиапространстве возьмут верх инфлюенсеры с харизмой, с навыком говорить в камеру. От этого книги станут хуже? Нет, вряд ли. Хорошие романы пережили и не такое.

Белинский умер в 37 лет, не дожив до отмены крепостного права, про которое писал с такой страстью. Критика умерла тихо, без некролога, где-то между 2008 и 2015 годами; никто не зафиксировал точный день. Но книги — они живы. Пока это так, можно спать спокойно.