Кровь Монтекки

Наши семьи ненавидели друг друга триста лет. Три века отравленных колодцев, сожжённых виноградников, убитых наследников. Моя прабабка прокляла их род на смертном одре. Его прадед застрелил моего на дуэли. Мы — Ланские и Верестовы — были воплощением вражды, которую не смогли погасить ни революции, ни войны, ни эмиграция.

И вот теперь я стою напротив Дамиана Верестова на благотворительном балу в особняке Юсуповых, и всё, о чём могу думать — как бы выглядели его губы на моей шее.

Он смотрит на меня так, словно читает эти мысли. И улыбается. Хищно. Опасно. Так улыбаются, прежде чем уничтожить.

— Вероника Ланская, — произносит он моё имя как приговор. — Последняя из рода.

— Дамиан Верестов. — Я не отвожу взгляда. — Единственный наследник.

Между нами — три метра паркета и триста лет крови. Оркестр играет вальс. Люстры бросают на его лицо причудливые тени, превращая аристократические черты в маску венецианского карнавала.

— Потанцуем? — Он протягивает руку в белой перчатке.

Моя мать перевернулась бы в гробу. Мой отец лишил бы меня наследства. Все призраки нашего рода завыли бы от ярости.

Я вкладываю свою ладонь в его.

Его рука ложится на мою талию, и я чувствую жар даже сквозь ткань платья. Мы начинаем двигаться — идеально синхронно, словно танцевали вместе всю жизнь. Словно наши тела знают друг друга лучше, чем мы сами.

— Знаешь, что говорила моя бабушка? — шепчет он, склоняясь к моему уху. — Что Ланские — ведьмы. Что вы околдовываете мужчин и выпиваете их до дна.

— А моя говорила, что Верестовы — демоны. Что вы крадёте души.

— Тогда мы идеальная пара.

Его пальцы сжимаются на моей талии чуть сильнее. Я должна отстраниться. Должна уйти. Должна ненавидеть этого человека всем сердцем.

Но моё сердце — предательское сердце — стучит так громко, что заглушает музыку.

— Почему ты здесь? — спрашиваю я. — В Петербурге. Думала, ты в Лондоне.

— Следишь за мной, Ланская?

— Знай своего врага.

— О, я намерен узнать тебя очень, очень хорошо.

Вальс заканчивается, но он не отпускает меня. Мы стоим посреди зала, и я вижу, как шепчутся гости. Ланская и Верестов. Вместе. Это будет скандал века.

Мне всё равно.

— Выйдем? — говорит он. Не спрашивает — утверждает.

Я киваю.

Мы выходим на террасу. Ноябрьский ветер обжигает разгорячённую кожу. Нева внизу чёрная и маслянистая, как растопленный оникс. Где-то в тумане мерцают огни Петропавловской крепости.

— Мой отец убил твоего дядю, — говорю я. — В девяносто восьмом. Автокатастрофа, которая не была катастрофой.

— Знаю.

— И ты всё равно пригласил меня танцевать?

Он поворачивается ко мне. В темноте его глаза кажутся бездонными — два провала в ночь.

— Мой дед подстроил пожар, в котором погибли твои тётки-близняшки. В семьдесят девятом. Ты знала?

Я не знала. Ледяной ком встаёт в горле.

— Мы — монстры, Вероника. Обе наши семьи. Мы купались в крови друг друга так долго, что она стала нашим общим наследством.

— Тогда зачем ты здесь?

— Потому что я устал. — Он делает шаг ко мне. — Устал ненавидеть кого-то, кого даже не знаю. Устал просыпаться с именем «Ланская» на губах как с проклятием. Устал...

— Устал от чего?

— От того, что каждый раз, когда я тебя вижу — на приёмах, в новостях, случайно на улице — я думаю только о том, какая ты красивая. И какая ты запретная. И как сильно я хочу...

Он не договаривает. Вместо этого его губы находят мои.

Поцелуй обжигает. В нём — три века ненависти, превратившейся в голод. Три века войны, ставшей страстью. Я целую врага своего рода, и это слаще любого мёда, опаснее любого яда.

Когда мы наконец отстраняемся, я дрожу. Не от холода.

— Это безумие, — шепчу я.

— Абсолютное.

— Они нас уничтожат. Обе семьи. Когда узнают.

— Пусть попробуют.

Он целует меня снова — жёстче, требовательнее. Мои пальцы впиваются в его плечи. Где-то внутри меня голос разума кричит об опасности, о предательстве, о том, что это может быть ловушкой, изощрённым планом мести.

Но есть другой голос. Тихий и древний. Он шепчет, что некоторые страсти сильнее крови. Что некоторые связи создаются не любовью — но войной.

— Завтра, — говорит Дамиан, когда мы наконец разрываем поцелуй. — Полночь. Особняк моей семьи на Каменном острове. Приедешь?

— Это может быть ловушка.

— Может.

— Ты можешь хотеть убить меня.

— Могу.

— Тогда почему я должна приехать?

Он улыбается. Эта улыбка — волчья, голодная — должна пугать. Но она заставляет моё сердце сжиматься от чего-то, что страшнее страха.

— Потому что ты хочешь узнать, чем это закончится. Так же сильно, как я.

Он уходит. Исчезает в тумане, как призрак своих предков.

Я стою на террасе, глядя на чёрную воду Невы. Мои губы горят от его поцелуев. Моё сердце колотится так, словно хочет вырваться из груди и побежать за ним.

Это безумие. Это самоубийство. Это предательство всего, чем я являюсь.

Но я знаю — я поеду. Завтра. В полночь. На Каменный остров.

Потому что некоторые проклятия можно разрушить только изнутри. А некоторые войны можно закончить только одним способом — превратив их в любовь.

Или в погибель.

Я ещё не знаю, что из этого ждёт меня в особняке Верестовых. Но узнаю. Непременно узнаю.

Даже если это станет последним, что я узнаю в жизни.