Красная тетрадь Марвела: Неоконченные записки Человека-невидимки

Марвел не умел толком читать. То есть — умел, конечно, буквы складывать в слова, слова в предложения, но дальше начиналось что-то мутное, как пивная пена в нечистой кружке. Слова были, а смысл — нет. Или наоборот: смысл был, а слов не хватало.

Но тетрадь он всё-таки открыл.

Она лежала у него под матрасом уже третью неделю. Красная, потрёпанная, с загнутыми углами. Пахла чем-то химическим — не то эфиром, не то формалином, — и ещё чем-то неуловимо человеческим. Потом. Страхом. Может быть, отчаянием, хотя Марвел не знал, как пахнет отчаяние.

Первые страницы были исписаны формулами. Марвел перелистнул их равнодушно. Цифры, буквы латинские, стрелочки какие-то. Чепуха. Но потом — потом начался текст.

«Я пишу это на случай, если не смогу завершить эксперимент обратного действия, — стояло там торопливым, прыгающим почерком. — Формула прозрачности оказалась проще, чем я думал. Формула возвращения — сложнее, чем я мог вообразить».

Марвел шевелил губами. Медленно. Каждое слово давалось ему как камень, который нужно перевернуть, чтобы посмотреть — что там, под ним.

«Кожа — это граница. Я понял это слишком поздно. Граница между тобой и миром. Когда она исчезает — исчезает не тело. Исчезает ты сам. Постепенно. Сначала перестаёшь видеть свои руки, потом — чувствовать их. Потом забываешь, какие они были. Какого цвета. Какой формы ногти. Были ли на пальцах мозоли...»

Марвел посмотрел на свои руки. Толстые, красные, с обломанными ногтями. Грязь под ними — вечная, неистребимая. Он вдруг подумал, что никогда не ценил эту грязь.

«Я украл у себя отражение, — продолжалась запись. — Это звучит как метафора, но это буквально. Я больше не существую в зеркалах. Ни в стёклах витрин, ни в лужах на мостовой, ни в чужих глазах — особенно в чужих глазах. Человек существует, пока его видят. Это не философия. Это физиология».

Дальше шли вычёркнутые строки. Много вычёркнутых строк. Марвел подносил тетрадь к свече, щурился, пытался разобрать — но Гриффин черкал основательно, как человек, который не хочет, чтобы вычеркнутое когда-нибудь прочли.

Потом — снова текст:

«Кемп не поймёт. Кемп — учёный. Он увидит в этом задачу. Уравнение, которое нужно решить. Он не поймёт, что уравнение — это я. Что переменные — это мои пальцы, мои веки, мой позвоночник, который ноет по ночам, хотя его не видно. Невидимый позвоночник болит точно так же, как видимый. Может, даже сильнее. Потому что некому пожаловаться».

Марвел закрыл тетрадь.

Он сидел в темноте. Свеча догорала. За окном шёл дождь — мелкий, английский, бесконечный. Где-то лаяла собака. Всё было нормально. Всё было обычно.

Но Марвел впервые в жизни подумал о человеке, которого боялся. Не как о чудовище. Не как о безумце с горящими глазами. А как о человеке с больной спиной, который не мог найти собственные руки в темноте.

Он снова открыл тетрадь. Последняя запись. Самая последняя — буквы крупные, неровные, как будто писал ребёнок. Или как будто рука дрожала.

«Формула обратного превращения существует. Я записал её на странице 47. Но для неё нужно тепло. Не химическое — человеческое. Прикосновение. Мне нужно, чтобы кто-то дотронулся до меня, зная, что я здесь. Не от страха. Не случайно. Осознанно. Как до человека. Но кто дотронется до того, кого не видит? Кто протянет руку в пустоту?»

Марвел перелистнул на страницу 47.

Там действительно была формула. Длинная, на всю страницу, с пометками на полях.

Но внизу, под формулой, стояла приписка — уже другими чернилами, другим почерком. Спокойным. Почти красивым:

«Я попробовал сам. Положил правую руку на левую. Не помогает. Своё собственное тепло — не считается».

Марвел захлопнул тетрадь. Сунул её обратно под матрас. Лёг. Долго лежал с открытыми глазами.

А потом — и он сам не понял, зачем — протянул руку в темноту и сжал пальцы. Крепко. Как будто там, в темноте, кто-то был.

Никого не было.

Но Марвел не убрал руку до самого утра.