Горький без прикрас: как беспризорный мальчик стал иконой советской литературы — и заложником Сталина

Сегодня 158 лет со дня рождения человека, чьё имя буквально означает «горький». Псевдоним. Совпадение? Алексей Максимович Пешков взял его сам — и угадал собственную судьбу с точностью метеоролога, который видит облако и говорит: «Будет дождь». Дождь был. Целый потоп.

Большинство людей представляют Горького как официального певца революции, автора унылой книжки «Мать», которую заставляли читать в школе. Памятник. Музей. Проспект имени. Скучно, понятно, мертво. Но реальный Горький — это история настолько странная и местами страшная, что любой современный сценарист отверг бы её как неправдоподобную.

Нижний Новгород, 1868 год. Мальчик Алёша теряет отца в пять лет — холера унесла его за несколько дней. Мать умерла, когда ему исполнилось одиннадцать. Дед, Василий Каширин, — человек жёсткий, деспотичный, скорый на расправу — сдал внука «в люди»: сначала посудомойкой, потом учеником чертёжника, потом ещё куда-то. Горький напишет об этом в автобиографической трилогии — «Детство», «В людях», «Мои университеты». Университеты. Он так называл волжские пристани, ночлежки и булочные. Ирония? Да нет, просто горечь. Та самая.

Он бродил по России несколько лет. Ел что придётся. Ночевал где придётся. Встречал таких людей, которых нормальный писатель из тёплого кресла не встретил бы никогда. Это и сделало из него Горького — не литературные курсы, не университет, а дорога, которая въелась в подошвы и под кожу.

В 1892 году в тифлисской газете вышел первый рассказ — «Макар Чудра». Редактор спросил автора про псевдоним. Пешков подумал секунду: Горький. Так оно и пошло. Псевдоним оказался точнее любого литературного манифеста.

Успех пришёл неприлично быстро. Рассказы о босяках — маргиналах, странниках, людях без адреса и будущего — вдруг оказались именно тем, чего жаждала читающая Россия на изломе эпох. Никто раньше так не писал: без умиления, без христианской морали в конце, без тихой слезы над страдальцем. Просто вот человек. Вот жизнь. Смотри. Пьеса «На дне», поставленная Станиславским во МХАТе в 1902 году, стала событием. Ночлежка, обитатели которой потеряли всё, включая иллюзии. Лука — странник с утешительной ложью. Сатин — с монологом «Человек — это звучит гордо». Спорят до сих пор, кто из них прав. Горький сам, похоже, не знал.

Тут надо сделать паузу.

Дальше начинается то, что историки аккуратно называют «сложными отношениями с властью», а нормальные люди назвали бы иначе. Горький дружил с Лениным, помогал большевикам — деньгами, концертами, собственными гонорарами. А после революции 1917 года вдруг стал её критиком. Его газета «Несвоевременные мысли» писала прямым текстом: большевики ведут страну к катастрофе, расстрелы интеллигенции — это варварство. Ленин был недоволен. Это, конечно, мягко сказано.

В 1921 году Горький уехал. Официально — лечиться: туберкулёз, влажный климат, нужен юг. Жил на Капри, потом в Сорренто, переписывался с Лениным, потом со Сталиным — и постепенно, год за годом, тональность писем менялась. Что на него повлияло? Ностальгия? Деньги заканчивались? Или Сталин умел очаровывать, когда хотел — умел, это задокументированный факт. В любом случае в 1928 году Горький вернулся на родину.

Встреча была торжественная. Нижний Новгород переименовали в город Горький — при жизни автора. Это, если вдуматься, немного жутковато: превратить живого человека в топоним.

Последние годы выглядели странно. Горький — председатель Союза советских писателей, главный литературный функционер страны — жил на даче в Горках под постоянным наблюдением НКВД. Вроде бы почётный гость; вроде бы — пленник. В 1934 году умер его сын Максим при обстоятельствах, которые никто внятно не объяснил. Сам Горький скончался в 1936 году — официально от воспаления лёгких. В 1938 году, на одном из Сталинских процессов, показали, что писателя отравили по приказу Генриха Ягоды. Ягоду расстреляли. Правда это или удобная версия — советские архивы хранят молчание с той особой тщательностью, которая сама по себе красноречива.

Что осталось от Горького сегодня — кроме проспектов и гранитных памятников? Книги. Хорошие книги, если честно говорить. «Мать» перегружена идеологией, но там живые люди — Пелагея Ниловна идёт за сыном не потому что она убеждённая революционерка, а потому что она мать; это разница. «Детство» — вещь беспощадная и пронзительная. «На дне» до сих пор ставят во всём мире — от Токио до Берлина. Это не случайно.

158 лет. Горький был бы сложным юбиляром. Он вообще был сложным человеком: бродяга, ставший иконой; критик революции, ставший её официальным символом; свободный человек, добровольно — или не совсем добровольно — влезший в золотую клетку с видом на Кремль. Его псевдоним оказался точным приговором — и собственной судьбе, и целой эпохе.