Голос из слива

Марина жила одна. Уже четвёртый год — после того как мама умерла, а кот сбежал через форточку и не вернулся. Квартира на третьем этаже панельной девятиэтажки в Бирюлёво. Работа — бухгалтерия в строительной фирме. Жизнь — тишина, если не считать соседей сверху.

Голос она услышала в октябре.

Было около одиннадцати вечера. Марина мыла посуду. Выключила воду, потянулась за полотенцем — и услышала. Из слива. Тихое, мокрое бормотание. Как будто кто-то говорил под водой, захлёбываясь и булькая.

Она наклонилась к раковине. Бормотание прекратилось.

Марина решила, что это трубы. В старых домах трубы умеют издавать любые звуки — стуки, хлюпанья, иногда что-то похожее на голоса. Гидроудары, воздушные пробки. Физика.

На следующий вечер голос вернулся. И на этот раз Марина расслышала слово.

Марина.

Её имя. Тихо, с присвистом, будто говоривший выдыхал его через щель. Мааа-риии-наа.

Она отшатнулась. Постояла у стены, глядя на слив. Хромированная решётка, тёмное отверстие под ней. Тишина.

Она заткнула слив пробкой и ушла в комнату. Не спала до трёх.

Утром вытащила пробку. Тишина. Днём — тишина. Голос приходил только вечером, после десяти.

Через неделю Марина перестала затыкать слив. Не потому что привыкла — потому что голос стал говорить больше. И она... слушала.

Он рассказывал ей вещи.

Сначала — мелочи. Что завтра будет дождь (был). Что соседка с пятого этажа беременна (оказалось — да). Что на работе потеряют важный документ (потеряли, нашли через два дня в принтере).

Потом голос стал говорить о ней.

— Ты помнишь дачу в Калужской области. Тебе было семь. Ты нашла в колодце мёртвую кошку и никому не сказала.

Марина помнила. Она действительно никому не сказала. Никогда. Ни маме, ни подругам, ни психологу, к которому ходила два года назад.

— Откуда ты знаешь? — спросила она слив.

Тишина. Потом бульканье. Потом:

— Тут всё стекает. Все слова, все мысли. Рано или поздно.

Марина поняла, что сходит с ума. Нормальный вывод. Одинокая женщина, сорок один год, депрессия после смерти матери. Голоса — классический симптом. Она записалась к психиатру.

Психиатр выписал таблетки. Марина пила их исправно. Голос не исчез. Более того — стал чётче. Как будто таблетки убрали помехи на линии.

— Не поможет, — сказал голос. — Я не в твоей голове. Я в трубах.

— Этого не может быть.

— Спроси соседей. Третья квартира на первом этаже. Старик. Он тоже слышит.

Марина не хотела спрашивать. Но спросила. Спустилась на первый этаж, позвонила в третью квартиру. Открыл дед лет восьмидесяти, в майке и трениках.

— Вы... вы не слышите ничего? Из раковины?

Дед посмотрел на неё долго. Потом сказал:

— Заходи.

Его кухня была завалена посудой. Раковина была обмотана полотенцами и заклеена скотчем. Сверху стояла кастрюля с водой — для веса.

— Четвёртый год, — сказал дед. — С тех пор как жена умерла. Её голос. Каждую ночь. Просит открыть кран.

— И вы?

— Не открываю.

Он помолчал.

— Один раз открыл. В первый месяц. Вода пошла чёрная. И густая. Как... не знаю. Не вода. Я быстро закрыл. С тех пор скотч.

Марина вернулась к себе. Вечером села у раковины.

— Кто ты? — спросила она.

— Никто. Все. То, что стекает вниз и не возвращается.

— Что тебе нужно?

Долгая пауза. Бульканье.

— Вызови сантехника.

Марина вызвала. Пришёл Виктор Степаныч из ЖЭКа — грузный мужик с чемоданчиком инструментов и запахом табака. Она не стала объяснять про голос. Сказала — странные звуки из труб.

Виктор Степаныч послушал трубы, почесал затылок.

— Надо в подвал лезть. Может, засор.

Он ушёл в подвал. Марина ждала на кухне.

Прошло десять минут. Двадцать. Полчаса.

Виктор Степаныч вернулся через сорок минут. Без чемоданчика. Лицо мокрое — не от воды. От слёз. Глаза красные, руки трясутся.

— Что там? — спросила Марина.

Он посмотрел на неё. Открыл рот. Закрыл. Покачал головой.

— Переезжайте, — сказал он. — Просто переезжайте.

И ушёл. На следующий день Марина узнала, что Виктор Степаныч уволился. Через неделю — что уехал из города.

Голос из слива в тот вечер смеялся. Тихо, булькающе, как вода, уходящая в воронку.

— Зря ты его послала, — сказал он. — Он был хороший. Жалко.

— Что ты с ним сделал?

— Ничего. Показал, что внизу. Он сам решил уехать.

Марина не переехала. Ей некуда было. Да и голос... голос стал единственным, кто с ней разговаривал. Каждый вечер, после десяти. О жизни, о прошлом, о том, что стекает вниз по трубам и скапливается в темноте.

Иногда Марина думала, что надо заклеить слив, как дед с первого этажа. Но потом голос говорил что-нибудь — мамин голос, мамины интонации — и она оставалась сидеть у раковины, слушая бормотание из тёмного отверстия, за которым ничего не было видно.

Ничего, кроме темноты.

И темнота слушала в ответ.