Это не любовь

# Это не любовь

Алина заметила его впервые у «Магнита» на Профсоюзной. Силуэт. Чёрный, неподвижный — из той чёрноты, которая не пропускает свет. Стоял у фонаря, руки вдоль тела, и она подумала: ждёт кого-то. Может быть.

Прошла мимо, не оглянулась.

Купила Шато Тамань брют (почему именно брют — не помнит), пакет замороженной клубники и мартини Бьянку. Потому что пятница. Потому что имеет право. Потому что квартира пустая, и тишина там такая, что, если её не разбавить, совсем оглохнешь. На кассе девочка с косичками всё пробила молча, не глядя. Алина расплатилась, сунула пакет под мышку — холодный, неудобный — и вышла.

Его не было.

Славно.

Мейнкун Филя встретил у двери — ткнулся лбом в лодыжку и рычит, это щенячье, тонкое рычание, хотя животина весит восемь кило, мышцы, шерсть, в целом монстр, но голос жалкий. Алина обернулась. Лестничная площадка, лампа мигает — она всегда мигает, управляйка на неё плевала — и никого. Пусто.

— Хватит, Филь.

Закрыла дверь. Два замка. Цепочка.

Массажное кресло гудело на третьем режиме — том самом, который разминает спину и одновременно делает что-то странное с шеей, непонятное. Алина в нём сидела, ноги поджаты, бокал в руке. Клубника из морозилки вместо льда — розовые кусочки плавали в смеси брюта с мартини, стукались о стекло. Красиво. Глупо, но красиво.

Три недели назад сделала стрижку. Зашла в парикмахерскую на Ленинском в обед, сказала: режьте. Просто срубила косу. Мастер охнула, Алина не охнула. Стало легче. Буквально.

Френч на ногтях уже третий день облезает с большого пальца. Белый кусок болтался, как кость. Посмотрела и подумала: надо переделать. Потом подумала: ей всё равно. Потом осознала, что вообще о ерунде думает, потому что о другом не хочет.

О том, что видела его снова.

Вчера — у подъезда. Позавчера — на остановке через дорогу. Три дня назад — в отражении витрины на Гарибальди; шла мимо цветочного, поправляла шарф, глянула в стекло — и за плечом. Тёмное, ровное, без лица. Обернулась — никого. И в стекле никого.

Может, показалось.

(Не показалось.)

Из колонки — Кино. Старый плейлист, ещё Сережин; удалять не было охоты. Цой пел ровно, без надрыва, почти скучающе:

*«Ты часто проходишь мимо, не видя меня...*
*я стою не дыша...»*

Алина поставила бокал на паркет (без подставки, мать бы убила) и подумала: это про неё. Не про того, кто там снаружи. Про неё. Три месяца ходила мимо — и не видела. Не дышала. Называла это нормальными отношениями.

Потянулась выключить. Не выключила.

*«Я знаю, что ты живёшь в соседнем дворе...»*

Сережа. Три месяца назад она нашла в его телефоне папку. Не фотографии — хуже. Скриншоты. Её геолокация. Маршруты с датами, отметками. График смен в клинике. И таблица в гугл-доке — когда входит, когда выходит, с кем, на какой машине. Двести четырнадцать строк. Представляешь? Двести четырнадцать.

Она не кричала. Не плакала. Просто сказала: уходи. Он ушёл, даже как-то обиженно, будто это она была неправа. Собрал рюкзак, забрал зарядку и уехал к матери в Люберцы.

Потом сообщения. «Я скучаю.» «Ты не понимаешь.» «Между мной и тобой стена, но я подожду.» Алина заблокировала номер. Потом стали приходить с других номеров. Она поменяла сим.

Тогда начался силуэт.

Не была уверена, что это Сережа. В том-то и ужас. Силуэт был неправильный — слишком высокий, узкий, как палка. Сережа среднего роста, широкоплечий, коренастый; этот как жердь, как столб, как нарисованный.

Филя прыгнул на подлокотник — кресло качнулось, скрипнуло — и уставился в окно. Третий этаж; за окном двор, детская площадка, фонарь. Алина смотреть не стала. Отпила. Клубничина стукнулась о губы, ледяная, никакая.

*«А вечером я стою под твоим окном...»*

Встала. Кресло откатилось, ролики скрипнули. Подошла.

Двор. Площадка. Фонарь.

Под фонарём стоял силуэт.

Неподвижный. Руки по швам. Голова — если это была голова — слегка наклонена вправо, как будто слушал. Или принюхивался. Или — вот эта мысль дёрнула что-то под рёбра, в мягкое, в незащищённое — смотрел. Прямо на её окно.

Третий этаж. Двадцать метров. Света в комнате не было — только экран телефона и синий огонёк колонки. Он не мог видеть.

(Смотрел же.)

Алина отступила и задёрнула штору — быстро, рывком, зацепила бокал на полу. Упал, не разбился, покатился, клубничины рассыпались по паркету, розовые камушки.

Телефон загудел. Неизвестный номер. Не взяла. Загудел снова. Не взяла. На третий раз — сообщение.

«Ты сидишь напротив.»

Всё. Четыре слова. Без запятых, без точки.

Но она не сидела напротив. Стояла. И напротив — стена, штора, окно, двор.

(Окно, главное.)

Филя спрыгнул с кресла и ушёл в коридор. Молча. Быстро. Как будто понимал что-то, чего не знала она.

Алина набрала 112. Гудок. Гудок. Гудок. «Ваш звонок важен...» и тишина. Ещё раз. Занято. Ещё раз. «Ваш звонок...»

Стук.

Не в дверь. В окно. Третий этаж.

Не обернулась. Стояла спиной к окну, лицом в коридор, телефон в руке — и ногти с облезшим лаком белели на чёрном чехле, и руки дрожали, и кто-то стучал в окно третьего этажа, мерно, спокойно, как будто просил соли.

Тук. Тук. Тук.

Потом — голос. Из-за стекла, из-за шторы, тихий, почти ласковый.

*«А я дотемна стою и сгораю огнём...*
*И виной тому ты, только ты...»*

Из песни. Той самой.

Помолчал.

— Между мной и тобой, — сказал голос. — Окно.

Филя заорал из коридора — не мяукнул, не рычал, а именно заорал, утробно, как маленький ребёнок. Алина побежала.

Кота в переноску (Филя не сопротивлялся — и это напугало больше всего, потому что он всегда сопротивлялся, однажды медсестре в клинике руку кусал), кроссовки на босу ногу, дверь — открыла.

Лестничная площадка. Лампа мигает. Пусто.

Спустилась на первый, выскочила во двор. Обошла дом. Под её окнами — никого. Фонарь горел, площадка пустая, снег белый, ровный, не тронут; ни следа.

Ни одного следа.

Стояла в кроссовках без носков, в футболке, с котом в переноске, и смотрела на снег под своим окном. Чистый. Гладкий. Как будто никто там никогда не стоял.

Телефон завибрировал.

Сообщение. Тот же номер.

«Не оборачивайся.»

Обернулась.

Фонарь за её спиной мигнул — и в ту щель между светом и темнотой она увидела. Не Сережу. Не человека. Что-то плоское, длинное, тёмное; что-то, у чего не было лица, но была улыбка — от края до края, как трещина в стене.

Фонарь зажёгся.

Никого.

Филя молчал. Алина молчала. Двор молчал.

Она достала телефон и набрала Сережу. Гудок. Два. Три.

— Алё? — Сонный голос. Обычный. Живой. — Алина? Час ночи, ты чего...

— Ты где?

— Дома. У мамы. Сплю. Что случилось?

Повесила трубку.

Не Сережа.

*О-оу, но это не любовь.*

Это другое.

И оно знает её адрес.