Духовник или убийца: священник, который сломал Гоголя и сжёг «Мёртвые души»

Февраль 1852 года. Николай Васильевич Гоголь берёт стопку рукописей — десятилетие труда, страдания, гения — и кладёт их в камин. Второй том «Мёртвых душ», который весь литературный Петербург ждал с замиранием сердца, превращается в пепел. Потом Гоголь ложится в кровать и отказывается есть. Через десять дней он умер. Ему было сорок два года.

Кто убил Гоголя? Исторически принято говорить об «истощении», «меланхолии», «религиозном экстазе». Но у этой трагедии есть конкретное лицо с именем и саном — священник Порфирий Константиновский. И история этого человека — одна из самых тёмных страниц в летописи русской литературы.

Константиновский появился в жизни Гоголя в тот момент, когда писатель был особенно уязвим. После провала «Выбранных мест из переписки с друзьями» — книги, которую Белинский разнёс в щепки своим знаменитым письмом, — Гоголь пребывал в состоянии глубокого духовного кризиса. Он искал опору. Он искал смысл. И он нашёл Константиновского. Беда в том, что Константиновский тоже его нашёл.

Кем был этот человек? Порфирий Иванович Константиновский — московский священник, которого современники описывали по-разному: одни видели в нём строгого, но праведного духовного наставника. Другие — и их было немало — считали его фанатиком, одержимым идеей умерщвления плоти и полного отречения от мира. Граф Александр Петрович Толстой, тот самый, кто познакомил Гоголя с этим священником, позднее раскаивался в этом знакомстве до конца своих дней. Красноречивее некуда.

Методы Константиновского были просты и страшно эффективны: пост, молитва, отречение от мирского. Гоголь, и без того склонный к мистицизму и самоедству, принял эту программу с энтузиазмом человека, который наконец нашёл ответ на все вопросы. Только вот ответы оказались смертельными. Священник методично убеждал писателя, что его литературные занятия — грех, что творчество отвлекает душу от Бога, что единственный путь к спасению лежит через полное отречение от дара.

Вдумайтесь в абсурдность происходящего: человек, создавший «Шинель», «Ревизора», «Вечера на хуторе близ Диканьки» — один из величайших сатириков и мистиков в истории мировой литературы — был убеждён, что его гений является помехой на пути к спасению. Это не религиозный кризис. Это литературное убийство с отягчающими обстоятельствами.

В ночь с 11 на 12 февраля 1852 года Гоголь разбудил слугу Семёна, приказал принести из шкафа связку бумаг и поджёг их в камине. Когда Семён бросился останавливать его, писатель твёрдо сказал: «Не твоё дело. Молись». Рукопись горела долго. Потом Гоголь перекрестился, лёг в постель и произнёс: «Вот когда всё бросил». Это был уже не Гоголь — это была пустая оболочка, из которой Константиновский методично выкачал всё живое за несколько месяцев.

Что любопытно: сам Константиновский никогда не признавал своей роли в трагедии. Напротив, он утверждал, что давал Гоголю исключительно умеренные и благочестивые советы. Версия удобная, особенно если учесть, что Гоголь уже не мог ничего опровергнуть. Свидетелей последних бесед не было. Письма не сохранились — или были уничтожены. Случайность? Историки спорят об этом до сих пор.

Доктора, которых вызвали к умирающему Гоголю, были в растерянности. Физически он был истощён — результат многонедельного поста, — но главным образом его убивала воля к смерти. Он отказывался от еды, от лекарств, от помощи. «Оставьте меня, мне хорошо», — повторял он. Врач Иноземцев записал, что никогда не видел человека, который так целенаправленно шёл бы к собственному концу. Медицина здесь была бессильна — и все понимали почему.

Интересно сравнить Константиновского с другими «духовными наставниками» великих русских писателей. Оптинские старцы наставляли Достоевского и Толстого — и оба создавали шедевры именно под влиянием религиозных исканий. Разница принципиальная: старцы говорили «твори», Константиновский говорил «молчи». Старцы видели в творчестве форму служения Богу, Константиновский видел в нём конкуренцию с Ним. Почувствуйте разницу.

Есть ещё один аспект этой истории, о котором говорят редко. Сожжение рукописи произошло через несколько дней после смерти Хомяковой — близкой приятельницы Гоголя, скончавшейся в январе 1852 года. Писатель был потрясён этой утратой. Константиновский, по свидетельствам очевидцев, интерпретировал его скорбь как признак чрезмерной привязанности к мирскому. Иными словами: человека использовали в момент острого горя как инструмент давления. Это уже не духовное руководство. Это психологическое насилие в рясе.

История Константиновского не получила должной огласки по простой причине: в православной традиции публично критиковать духовников не принято. Да и образ Гоголя как добровольного мистика удобнее вписывается в нарратив «отречения», нежели «доведения до смерти». Но факты говорят сами за себя: за несколько недель интенсивного общения с конкретным человеком здоровый сорокалетний гений превратился в живой труп.

Константиновский умер в 1868 году — тихо, в почёте, в окружении благодарных учеников. Никакого суда. Никакого осуждения. История обошлась с ним крайне мягко. Гоголь же остался в вечности не благодаря второму тому «Мёртвых душ» (которого мы никогда не прочитаем), а вопреки Константиновскому. Потому что первый том, «Ревизор», «Шинель» — они уже были написаны. Их было не сжечь.

Был ли Константиновский злодеем? Вероятно, он искренне верил в правоту своих действий. Но именно этим он и страшен. Дорога в ад вымощена искренними убеждениями праведников. Самый опасный враг — не тот, кто желает тебе зла, а тот, кто абсолютно уверен, что желает добра. Гоголь встретил именно такого человека. В рясе. С крестом. И проиграл. А мы вместе с ним — потому что второй том «Мёртвых душ» лежит где-то в виде пепла, и никакое воскресение его не вернёт.