Босые следы на снегу: ненаписанная глава «Человека-невидимки»

Три дня прошло. Или четыре — в Порт-Бэрдоке к тому времени уже никто не считал.

Тело Гриффина увезли в первый же вечер. Констебль Эди, которому выпало это поручение, потом две недели не мог смотреть на сырое мясо у мясника — «слишком, — бормотал он в пабе, — слишком уж». На что именно «слишком уж», никто не переспрашивал.

Доктор Кемп не выходил из дома.

Дом стоял на холме, в конце Бэрдок-лейн, и в том мае — необыкновенно раннем, душном мае — глицинии оплели его до самой крыши. Тяжёлые лиловые грозди свисали до окон первого этажа, и ветер ворошил их с ленивой, почти издевательской нежностью. Красиво. Кемп ненавидел эту красоту — она была слишком спокойной для того, что случилось.

Он сидел в кабинете и думал о руках.

Не о формулах — к чёрту формулы; они остались у бродяги Марвела, и пусть себе. О руках. О том, как невидимые пальцы сжимали его горло в последнюю их встречу, и он не видел ничего — только давление, запах чужого немытого тела, хриплое дыхание откуда-то из пустоты. Потом толпа навалилась, и Гриффин...

Кемп потёр шею. Синяки сошли. Ощущение — нет.

В городе между тем стояли военные. Полурота из Бэрдшира, вызванная ещё в разгар событий, расположилась лагерем на лугу за церковью Святого Мартина. Командовал ею капитан Форсайт — рыжий, сухой, из тех офицеров, которые всему верят исключительно после рапорта в трёх экземплярах. Невидимку он не застал. Тело — видел. Формулу — нет. Но уезжать отказывался наотрез.

«До получения письменного распоряжения из Лондона, — повторял Форсайт каждое утро своему лейтенанту, — мы остаёмся на позиции».

На позиции. С пушкой.

Пушка была полевая, шестифунтовая, и стояла на лугу, направленная с тупой военной неопределённостью куда-то в сторону моря. Местные мальчишки бегали трогать колёса; часовой их шугал, но без особого рвения — сам скучал.

* * *

На четвёртый день — или пятый; впрочем, я уже упоминал, что со счётом было скверно, — произошло нечто, заставившее Кемпа выйти из дома.

Миссис Холл — да, та самая миссис Холл из «Кучера и коней», у которой Гриффин квартировал в Айпинге, — прислала ему письмо. Как оно дошло при полуживой почте — загадка; но дошло. На двух страницах, с кляксами и подчёркиваниями. Суть сводилась к следующему: в комнате, которую занимал постоялец (так миссис Холл упорно именовала Гриффина, словно тот всего лишь задержал оплату), она нашла вещи.

Какие вещи — описывалось сбивчиво. Склянки. Аппараты. Записи.

И женское платье.

Кемп перечитал последнюю строку трижды.

Женское платье. Точнее — юбка, блузка и чулки, аккуратно сложенные под кроватью. Маленького размера. Миссис Холл прибавляла, что вещи были «приличные, не из дешёвых», и что она «не знает, что и подумать».

Кемп знал. Вернее — начинал догадываться, и от этой догадки его мутило.

Гриффин работал один. Это было известно. Но что если — не всегда?

* * *

Снег выпал двадцать восьмого мая.

Это было абсурдно. Совершенно, издевательски абсурдно — после недели духоты, после глициний, после всего. Он повалил ночью, крупный и мокрый, и к утру лежал слоем в два дюйма. Миссис Банк, жившая на Хай-стрит, обнаружила поутру, что её розы — алые, майские, едва распустившиеся — торчат из белого по самые бутоны.

Розы на снегу.

Она потом рассказывала об этом с выражением человека, увидевшего знамение. Может, и увидела. В Порт-Бэрдоке после истории с невидимкой готовы были усмотреть знамение в чём угодно — хоть в капусте.

Кемп вышел из дома впервые за пять дней. Воздух пах мокрой землёй и чем-то сладковатым — подмёрзшей сиренью, что ли. Снег уже таял, превращая улицы в кашу. Глицинии на стене его дома обвисли, побитые холодом, и с лиловых кистей капала вода — мерно, по-похоронному.

Он шёл к лагерю Форсайта — показать письмо миссис Холл.

И по дороге, на углу Лэмб-лейн, услышал шаги.

Шаги. И больше ничего.

Ни человека, ни тени — только звук: мокрый шлёпающий звук босых ног по талому снегу. Кемп остановился. Что-то внутри — не сердце, нет; какой-то нерв, какой-то дурацкий узел под рёбрами — дёрнулся и замер. Потом заколотилось всё разом.

— Гриффин? — сказал он. Голос вышел сиплый, чужой.

Шаги замерли.

Молчание.

— Гриффин мёртв, — сказал Кемп, не знамо кому — то ли невидимому присутствию, то ли себе самому. — Я видел тело. Его забили... Он мёртв.

И тогда — ответ. Не слово. Звук. Всхлип — тонкий, высокий, определённо женский. И снова шаги, быстрые, убегающие; и на снегу перед Кемпом проступили следы босых ног — маленькие, узкие, не мужские, — уходящие прочь по Лэмб-лейн к побережью.

Кемп смотрел на следы.

Женское платье под кроватью. Босые ноги. Всхлип.

— Боже, — сказал он.

* * *

Капитан Форсайт выслушал его с выражением человека, которому докладывают о появлении морского змея в пруду для уток.

— Невидимая... женщина, — повторил он. — Доктор Кемп. Вы ведь понимаете, как это звучит.

— Я понимаю, как это звучит, — Кемп говорил быстро; ему казалось, что от скорости зависит убедительность. Не зависела, конечно. — Я также помню, как звучал невидимый мужчина — пока не начал убивать. Гриффин ставил опыты; он мог проводить их не только на себе. У него была подопытная. Она, по всей видимости, до сих пор в городе. Раздетая. Замёрзшая. Голодная.

— Раздетая? — Форсайт поднял бровь. Одну. Рыжую.

— Невидимость действует только на тело. Одежда остаётся видимой. Стало быть...

— Стало быть, она голая.

— Да. На снегу. В мае. Капитан, мне нужны ваши люди — оцепить район побережья. Следы вели к морю.

Форсайт молчал. За палаткой, на лугу, шестифунтовка поблёскивала мокрым металлом; часовой у неё переминался, хлопая себя по бокам. Розы миссис Банк горели через два забора — алые мазки на тающем белом.

— Хорошо, — сказал Форсайт наконец. — Но если это окажется розыгрыш здешних пьяниц, доктор...

— Не окажется.

* * *

Её нашли к вечеру. Вернее — она нашла их.

Оцепление растянулось от Лэмб-лейн до обрыва над пляжем, и солдаты, чувствуя себя дураками, шли цепью по раскисшему снегу с вытянутыми вперёд руками — как играющие в жмурки великовозрастные болваны. Мальчишки, разумеется, сбежались; сержант Пикетт дважды хватал вместо невидимки чью-то козу.

А потом — крик.

Не солдатский. Тонкий, надорванный, из-за каменной стены, отделявшей заброшенный сад покойного доктора Кейбла от улицы.

Кемп перелез первым. За стеной — шиповник одичал, розовые кусты спутались с плющом, а в дальнем углу, у сарая, снег был примят. Примят так, будто кто-то сидел. Или лежал, скорчившись.

— Не подходите, — сказал голос.

Женский. Молодой. Хриплый от холода и чего-то ещё — отчаяния, вероятно, хотя Кемп не любил это слово; слишком литературно. Голос шёл из пустоты, из того места, где примятый снег хранил очертания невидимого тела.

Кемп остановился.

— Меня зовут Кемп, — сказал он. — Доктор Кемп. Я знал Гриффина. Я... — он запнулся. «Я его предал» было бы точнее всего, но вряд ли это сейчас помогло бы. — Я хочу помочь.

Тишина. Потом дрожащий выдох — пар завился в холодном воздухе, обозначив на мгновение контур губ. Всего на мгновение; потом — ничего.

— Он говорил, что это обратимо, — сказал голос. — Что найдёт способ. Что нужно только время.

— Когда? Когда он это сделал с вами?

— В январе. Я помогала ему в лаборатории. В Лондоне, до того как он... Мне было негде жить, и он предложил... — пауза. — Он сказал, что это безопасно. Что на кошке получилось. Что обратный процесс — вопрос недели.

Январь. Пять месяцев. Пять месяцев невидимости — голой, беспомощной, в стране, где тебя сочтут призраком или чем похуже.

— Как вас зовут? — спросил Кемп, и голос его, к собственному удивлению, прозвучал мягко. Мягче, чем он привык от себя слышать.

— Элис. Элис Фрост. Но это не... впрочем, неважно.

В этот момент пушка выстрелила.

Грохот ударил по ушам так, будто кто-то хлопнул ладонями по обеим сторонам черепа. Голуби с церковной колокольни взметнулись разом — белая рваная простыня на сером небе. Кемп пригнулся машинально; из-за стены — крики, ругань сержанта, чей-то виноватый, блеющий рапорт. И голос Форсайта, ледяной от бешенства:

— Кто. Разрешил. Стрелять.

Никто не разрешал. Рядовой Блэкуэлл, караульный при орудии, утверждал, что «оно само» — что, применительно к шестифунтовой полевой пушке, было объяснением столь же нелепым, сколь и тревожным. Ядро ушло в море, никого не задев — разве что чаек.

Но когда Кемп обернулся к тому месту, где примятый снег хранил контуры невидимого тела, — там было пусто.

Элис убежала.

На снегу — только отпечатки босых ступней, мелкие, торопливые, к калитке и дальше, к обрыву. И лепесток шиповника, розовый, прибитый к белому.

* * *

Кемп искал её три дня.

Не с солдатами — Форсайт, осатаневший после инцидента с пушкой, свернул оцепление и строчил в Лондон рапорт, где слово «невидимая» не появилось ни разу. Один. Без помощи.

Он оставлял еду на подоконнике. Хлеб, сыр, яблоки — что нашлось. Наутро тарелки были пусты. Оставлял одеяло на крыльце — наутро оно лежало там же, но было тёплым. Он говорил в пустоту, чувствуя себя безумцем:

— Элис, я не причиню вам вреда. Мне нужны записи Гриффина — те, что у Марвела. Возможно, в них есть обратная формула. Возможно... Я не обещаю, но — возможно — это можно исправить.

Молчание. Ветер. Глицинии на стене качались, роняя лиловые лепестки на мокрые ступени — медленно, по одному, как будто отсчитывали что-то.

На третье утро он нашёл на подоконнике, рядом с пустой тарелкой, записку. Буквы — корявые, ломаные; писать невидимой рукой, не видя ни пера, ни собственных пальцев, — занятие не из лёгких. Но разобрать было можно:

«Я не верю вам. Но мне некуда идти. Записи Гриффина — в его лондонской комнате, на Грейт-Портленд-стрит, за обоями в нише у камина. Он прятал дубликат. Марвел не знает. Найдите их. Пожалуйста.»

Кемп прочёл записку. Сложил. Убрал в нагрудный карман.

Потом вернулся в дом — собирать чемодан. Лондонский поезд уходил в полдень.

Снег к тому времени сошёл. Розы миссис Банк стояли как ни в чём не бывало — алые, нахальные, живые, будто не было никакого снега и никогда не будет. Глицинии подсыхали на тёплых стенах. Порт-Бэрдок возвращался к своей провинциальной, непробиваемой, каменной нормальности.

Но на крыльце дома Кемпа — на самом краю верхней ступени — осталась вмятина в подтаявшем льду. Маленькая. Неглубокая. Как будто кто-то сидел там всю ночь, поджав босые ноги, и смотрел на закрытую дверь.