Билли Пилигрим и ловушка для времени на Тральфамадоре

Билли Пилигрим отцепился от времени во вторник, а приземлился в четверг, пропустив среду полностью. Среда обиделась. Так бывает.

Вообще-то это случалось с ним и раньше — раз двести или триста, он не считал. Отцепляться от времени — это примерно как чихать: неприятно, непредсказуемо и невозможно остановить, если уже началось. Но в этот раз что-то пошло не так.

Он застрял.

Не в прошлом. Не в будущем. Не в зоопарке на Тральфамадоре, где его держали в стеклянном павильоне вместе с порнозвездой Монтаной Уайлдбек, как особенно унылый экспонат. Он застрял — между.

Между вторником и четвергом. В щели. В трещине. В том месте, где среда должна была быть, но не была, потому что он её пропустил.

Там было темно. Тихо. Пахло горчицей — не французской, а обычной, американской, из пластиковой бутылки с жёлтой крышкой. Билли не знал, почему пространство между днями пахнет горчицей. Может быть, это была метафора. Тральфамадорцы говорили, что метафоры — это когда реальность слишком ленива, чтобы быть буквальной.

Он сидел в темноте и ждал. Ждать было нетрудно. Билли провёл всю войну в ожидании — ожидании еды, ожидании смерти, ожидании конца. Потом он провёл всю жизнь в ожидании смерти, которая уже произошла, потому что на Тральфамадоре ему сообщили точную дату, и она его не впечатлила.

Так оно и бывает.

Через какое-то время — хотя «время» здесь неправильное слово, как «мокрый» — неправильное слово для рыбы — появился тральфамадорец. Он выглядел как рука в зелёной перчатке с глазом на ладони. Впрочем, Билли давно перестал удивляться тому, как что-то выглядит. Однажды он видел, как выглядит Дрезден после бомбёжки, и после этого все остальные виды казались ему приемлемыми.

— Вы застряли, — сказал тральфамадорец. У него не было рта, он общался запахами. Эта фраза пахла варёной капустой.

— Я знаю, — ответил Билли.

— Время иногда заедает. Как молнию на куртке. Нужно просто дёрнуть.

— Дёрнуть что?

— Себя.

Билли попробовал дёрнуть себя. У него не получилось. Он не знал, за что хвататься. За прошлое? За будущее? За настоящее, которого не было?

— У вас проблема, — сказал тральфамадорец (запах варёной капусты с оттенком сожаления). — Вы пропустили среду. А среда — несущий день.

— Несущий?

— Как стена. Несущая стена. Если её убрать — этаж проваливается. Вы убрали среду — и провалились в зазор между вторником и четвергом. Здесь ничего нет. Даже времени. Поэтому вы не можете отцепиться.

— И что мне делать?

— Вспомнить среду. Прожить её. Заполнить пустоту.

Билли задумался. Это было сложно. Среда — день-невидимка. Ни начало недели, ни конец. Не понедельник с его ужасом, не пятница с её облегчением. Среда — это день, который существует только для того, чтобы разделять вторник и четверг.

— Я не помню ни одной среды, — сказал Билли.

— Ни одной? — тральфамадорец пах удивлением (корица и машинное масло). — Вы прожили тысячи сред. Что вы делали?

— Ходил на работу. Обедал. Возвращался. Ужинал. Ложился спать.

— И всё?

— Иногда смотрел телевизор.

Тральфамадорец помолчал.

— Знаете, — сказал он наконец, — у нас на Тральфамадоре нет проходных моментов. Каждое мгновение — одинаково важно. Мы видим время целиком, как вы видите горный хребет. Каждый пик, каждая впадина — часть ландшафта. Нет неважных гор.

— У нас есть, — сказал Билли. — У нас большинство гор — неважные. Мы даже не даём им названий.

— Вот поэтому вы и застреваете.

Билли сидел в темноте между вторником и четвергом, и пытался вспомнить хотя бы одну среду. Любую. Военную. Мирную. Тральфамадорскую.

Он вспомнил.

Среда, четырнадцатое февраля, тысяча девятьсот сорок пятый год. Дрезден. Среда перед бомбёжкой. Последняя среда, когда город ещё существовал. Билли стоял в подвале скотобойни номер пять и ел холодный суп из консервной банки. Суп был отвратительный. Но он был.

И среда — была.

Щель между днями дрогнула. Горчичный запах ослаб. Где-то — далеко или близко, разницы нет — одна птичка сказала: «Пу-ти-уит?»

Билли выпал в четверг. Мокрый. Живой. Совершенно не понимающий, что произошло.

Так оно и бывает.