Бертольт Брехт: человек, который запретил зрителям плакать в театре

Представьте себе драматурга, который ненавидит, когда публика рыдает над его пьесами. Который специально ломает сюжет, вставляет песни в самый неподходящий момент и заставляет актёров обращаться к залу — только чтобы вы, чёрт возьми, начали думать, а не сопливить в платочек. Звучит как безумие? Добро пожаловать в мир Бертольта Брехта — человека, перевернувшего театр с ног на голову и не извинившегося за это ни разу.

Сегодня ему исполнилось бы 128 лет. И знаете что? Его методы работают до сих пор. Netflix, политический театр, мюзиклы — всё это несёт на себе отпечаток пальцев одного упрямого немца с сигарой. Но давайте по порядку.

Ойген Бертхольд Фридрих Брехт родился 10 февраля 1898 года в Аугсбурге — тихом баварском городке, который понятия не имел, какого провокатора произвёл на свет. Отец — директор бумажной фабрики, мать — протестантка с хрупким здоровьем. Казалось бы, прямая дорога в бюргерскую респектабельность: университет, приличная карьера, воскресные обеды с семьёй. Но юный Берт уже в гимназии писал антивоенные стихи — и это в разгар Первой мировой, когда патриотизм был обязательной программой. Его чуть не исключили за сочинение, в котором он назвал сладкую смерть за отечество пропагандой для дураков. Учитель, кстати, хотел донести на него, но коллега отговорил. Так что карьера Брехта буквально висела на одном здравомыслящем педагоге.

В Мюнхене двадцатых годов Брехт ворвался в театральный мир как граната в тихий пруд. Его ранние пьесы — «Ваал», «Барабаны в ночи» — шокировали публику сырой энергией и презрением к приличиям. Но настоящий взрыв произошёл в 1928 году, когда на сцену вышла «Трёхгрошовая опера». Представьте: Берлин, Веймарская республика, всё трещит по швам — и тут появляется мюзикл о бандитах, проститутках и коррумпированной полиции, где злодей поёт обаятельнейшие куплеты, а мораль перевёрнута с ног на голову. «Сначала хлеб, а нравственность потом» — эта строчка ударила по буржуазии сильнее любого манифеста. Музыку написал Курт Вайль, и их дуэт стал одним из самых продуктивных в истории театра. Песенка Мэкки-Ножа до сих пор звучит в джазовых клубах по всему миру — попробуйте сказать, что Брехт не умел писать хиты.

Но Брехт не был бы Брехтом, если бы просто развлекал. Он придумал штуку, от которой у традиционных театралов до сих пор дёргается глаз: эпический театр. Суть гениально проста и раздражающе эффективна. Классический театр говорит: «Забудь, что ты в зале, переживай вместе с героем, плачь, смейся, катарсис!» Брехт говорит: «Нет. Ты в театре. Вот актёр. Он играет роль. А теперь подумай, почему этот персонаж поступает так, а не иначе. И что ты сам будешь делать, выйдя отсюда». Это называется «эффект очуждения» — Verfremdungseffekt, — и это, возможно, самая важная театральная концепция XX века.

Когда Гитлер пришёл к власти в 1933 году, Брехт уехал из Германии на следующий день после поджога Рейхстага. Буквально на следующий день. Пятнадцать лет скитаний — Дания, Швеция, Финляндия, Америка. И именно в эмиграции он написал свои главные шедевры. «Мамаша Кураж и её дети» — пьеса о торговке, которая пытается нажиться на Тридцатилетней войне и теряет всех детей одного за другим. Звучит как трагедия? Так вот, Брехт бесился, когда зрители жалели Кураж. Он хотел, чтобы они злились на неё, на систему, на войну как бизнес. Он переписывал пьесу снова и снова, делая героиню всё менее симпатичной — но публика упорно продолжала ей сочувствовать. Это, пожалуй, самое ироничное поражение в истории драматургии.

«Жизнь Галилея» — ещё один гигант. Пьеса о великом учёном, который отрёкся от своих открытий под давлением инквизиции. Брехт начал писать её в 1938 году, а после Хиросимы переписал финал. Первая версия — это история о хитреце, который отрёкся, чтобы тайно продолжить работу. Вторая — приговор учёному, который предал истину из трусости. Атомная бомба изменила для Брехта всё: ответственность учёного перестала быть абстракцией. И попробуйте сказать, что эта тема не актуальна сегодня, в эпоху искусственного интеллекта и генной инженерии.

Отдельная история — Брехт в Америке. Голливуд, куда он попал вместе с другими немецкими эмигрантами, был для него одновременно кошмаром и кормушкой. Он называл Лос-Анджелес «рынком, где продают враньё», и при этом исправно писал сценарии, ни один из которых толком не приняли. В 1947 году его вызвали на допрос в Комиссию по антиамериканской деятельности — ту самую, что охотилась за коммунистами. Брехт явился с сигарой, отвечал уклончиво и витиевато, запутал следователей, а на следующий день сел на самолёт и улетел в Европу. Это был, пожалуй, его лучший перформанс — и единственный, который он сыграл сам.

Вернувшись в Восточный Берлин, он основал «Берлинер ансамбль» — театр, ставший лабораторией эпического театра. Власти ГДР его терпели, потому что он был мировой знаменитостью. Он терпел власти ГДР, потому что ему дали театр. Этот взаимный компромисс был полон тихого напряжения: Брехт писал верноподданнические стихи и одновременно прятал в ящик стола письма протеста. После восстания рабочих 17 июня 1953 года он опубликовал лояльное заявление — и тем же вечером написал язвительное стихотворение «Решение», где предложил правительству «распустить народ и избрать себе новый». Это стихотворение не публиковалось при его жизни, но стало одним из самых цитируемых текстов о тоталитаризме.

Брехт умер 14 августа 1956 года от инфаркта — ему было всего 58. Он оставил после себя корпус текстов, который изменил мировой театр навсегда. Без него не было бы ни «Кабаре», ни политического театра шестидесятых, ни Питера Брука, ни половины современной режиссуры. Каждый раз, когда актёр ломает четвёртую стену и смотрит вам в глаза, — это привет от Брехта. Каждый раз, когда фильм или сериал вдруг останавливается и заставляет вас задуматься вместо того, чтобы просто пережить эмоцию, — это его школа.

И вот что по-настоящему поразительно: Брехт хотел, чтобы театр менял мир. Не развлекал, не утешал, не давал забыться — а заставлял людей выходить из зала другими. Наивно? Может быть. Но 128 лет спустя его пьесы ставят на всех континентах, его теории преподают в каждой театральной школе, а фраза «сначала хлеб, а нравственность потом» по-прежнему бьёт под дых. Мало кто из драматургов может похвастаться таким послужным списком. Человек, запретивший зрителям плакать, умудрился стать одним из самых волнующих авторов в истории. И если это не высшая форма иронии — я не знаю, что это.